каково это

      – Каково это?       Венти замирает. Пальцы, извлекающие из-под струн лиры ласкающую слух мелодию, больше не шевелятся. Бард моргает, чуть погодя склоняет к груди голову и исподлобья косится на Альбедо. Слепок его лица в свете керосиновой лампадки похож на безжизненный мрамор, на щеках отражается брошенный лампой теплый блик. Алхимик в сторону Венти даже не смотрит – взгляд опущен к книге, раскрытой на столе, костяшки пальцев едва слышно постукивают по деревянной поверхности. Глаза Принца чуть щурятся, напрягаются в стылую тьму, и Венти вдруг замечает, что их сосредоточенный аквамарин завораживает, притягивает к себе, как гипнотический взгляд змеи птицу.       – Что? – молчание между ними затягивается, кажется, на целую вечность. Только в керосиновой лампе шипит, тлея, фитиль. С гор долетает унылый вой стужи, в сером воздухе сгущающихся сумерек загораются первые фонари, просвечивающие сквозь брезентовые палатки. В опустевшем лагере неуютно. По-странному одиноко.       Альбедо кладет на страницу книги ладонь, закрывая ее, ужасно медленно отрывает от стола голову. Теперь взгляд у алхимика пытливый, в нем на мгновение загорается скромное любопытство.       – Каково это, – в спокойном тоне Альбедо только монохромность и беспечный нажим, – каждый день видеть лицо погибшего друга?       Сердце у Венти пропускает удар, на миг он забывает, как дышать. Архонт разжимает ладони, и ветер подхватывает лиру из рук. Когда Венти снова делает вдох, морозный воздух колюч, в груди прорастает шипастыми лозами. В глазах цвета чистого изумруда что-то проскальзывает – но сразу же угасает, а холодные влажные пальцы тянутся к ленточке на шее. На лице у барда растет тень грусти, расправляет свои крылья, и Венти вдруг кажется старше. Намного старше.       Бард вздымает голову, подставляет лицо порыву свежего ветра. У подножия Хребта ветер все еще зябкий, хлестко пронизывает до самых костей. И даже раскаленная печь, пережевывая ясеневые поленья, почти не греет. Венти молчит – вместе с ним молчит и алхимик, вернувшийся к чтению. Задумчивый взгляд бард устремляет в темное небо, а на его правой щеке рассеянная снежинка становится лишь испариной.       Небо было огромным – бескрайнее пространство, чистая, ничем не запятнанная пустота. По сравнению с этим безбрежным небом Венти чувствовал себя маленьким и ничтожным, и это казалось единственно правильным. Он, пускай все еще Архонт, занимал слишком незначительное место в мироздании.       Он размышлял. Во время ежегодного фестиваля цветов горькая память возвращалась к Барбатосу явнее всего: груз вины ложился к груди, словно камень на шею утопленнику, а мысли путались между собой. Ужасно хотелось выпить; так ему было гораздо легче. Так в голове прояснялось, так призраки прошлого переставали терзать сердце барда, покрытое шрамовыми рубцами.       В праздник Цветения Венти чувствовал себя одиноким, как никогда в жизни. Никогда в жизни ему не было так же страшно.       Венти вдруг сообразил, что то, чего он дожидался, сидя на старой бочке подле читающего Альбедо и размышляя, уже случилось: на небе показалась первая звезда. Совсем скоро – через десяток минут, а, может, и того меньше – вокруг нее загорится целая россыпь созвездий, но пока что в девственной мгле сияла она одна.       Бард медленно поднял обе ладони внутренними сторонами наружу – так, чтобы одинокая звезда оказалась в его руках – и наизусть прочел старенькое заклинание, которому Барбатоса, тогда еще маленького воздушного элементаля, научил его друг. Порою, особенно длинными ночами, они вместе взбирались на пустынную башню монастыря и долго смотрели в небо, затянутое тяжелыми свинцовыми тучами. Безымянный бард грустно улыбался, а из-под его тонких пальцев струилась нежная мелодия. Он пел тогда точно так же, как сейчас пел сам Венти:       – Вижу первую звезду, по секрету ей скажу: у меня, звезда ночная, есть желание одно, я тебе его доверю, пусть исполнится оно.       Одинокая звезда сияла в ладонях Венти – бриллиант, пойманный в стеклянную банку.       Но вскоре тишину, чересчур затянувшуюся между бардом и алхимиком, первым нарушает именно Архонт.       – Он всегда мечтал быть странствующим бардом, хотел путешествовать по миру, – ветер треплет косички, переплетенные с бирюзой, а Альбедо отрывает от книги тяжелый взгляд. В мягком голосе Венти сквозит невольная усталость, которой Архонт не делится даже с путешественником, в горле пощипывают предательские слезы. Венти их усердно душит и продолжает медленно, пытаясь спрятать дрожь в голосе: – Ради этого я стал бардом вместо него. Хотел, чтобы его мечта… жила даже вне смерти, но и подумать не мог, что это будет так тяжело.       Венти сглатывает комок в горле, улыбается горько; уголки губ едва заметно дрожат, лицо у него вновь дышит тоской. Он тупит глаза в землю, так, словно пристальный взгляд Принца ему невыносим, но алхимик ничего не говорит – и это злит.       – Понятно, – кивает наконец Альбедо и возвращается к книге. – Тогда почему ты решил задержаться, а не вернулся с путешественником на праздник?       Почему? Вопрос этот звучит неправильно, сеет в душе смятение. Венти моргает растерянно, сжимает ладони в кулаки. Венти и сам не знает – почему.       – Здесь спокойнее, – пожимает плечами бард. – Там, на празднике, шумно и весело – не вздохнуть. А здесь…       – …а здесь ты можешь предаться болезненным воспоминаниям вдали от чужих глаз, – перебивает барда Альбедо и со вздохом захлопывает книгу.       Архонт замолкает. Вялый проблеск улыбки, с которой он вспоминал о празднике Цветения, стремительно тлеет. Принц раздражает: он зрит в самый корень, рубит с плеча и озвучивает правду, которой стесняется даже сам Венти, и это – ужасно злит.       – Вот только дело в том, – без жалости в голосе продолжает алхимик, – что я не способен облегчить твою скорбь. Никто, по правде, не сможет ее облегчить.       Венти это знал. Знал – и все равно тянулся к людям, пытался залатать ими собственные раны. Они говорили: со временем станет легче.       Но в том и проблема.       – Все в порядке.       Легче не становилось.       Венти зябко поеживается и спрыгивает с бочки. Он поворачивается к Альбедо с искренне теплой улыбкой, подбоченивается:       – Тебе бы тоже поспешить в Монд! Праздник длится всего несколько дней, не стоит заставлять любимых людей так долго ждать.       Алхимик лишь молча кивает взамен его словам, затем поднимается из-за стола. Со стороны палаток, разбитых в лагере, слышатся обрывки голосов и смеха. Альбедо подхватывает со стола фонарь, в другую руку берет книгу. Грязно-оранжевый отблеск пламени сквозь мутное от сажи стекло скользит по промерзлой земле, в свете этом тень Принца угрожающе растет. Альбедо делает пару шагов в сторону единственной пустующей палатки, но вдруг останавливается, оборачивается к Архонту.       – Ночами здесь еще холоднее. Не задерживайся.       Венти смотрит в спину удаляющегося алхимика с изумлением, прижимая голову щекой к своему плечу. Затем, миг спустя, отпускает запоздалый смешок. Облако горячего пара вырывается изо рта и тает в холодном воздухе прежде, чем озябшие пальцы успевают почерпнуть из него хоть немного тепла.

***

      Воздух на мондштадтских равнинах, в отличие от подножия Хребта, теплый и свежий. Ласковым бризом он лелеет лицо Венти, и бард охотно подставляет его под нежные прикосновения. Здесь сладко пахнет луговыми цветами и травой, здесь хорошо – но холод мрачного Драконьего Хребта сочится глубоко в сердце, не дает ему согреться.       Барбатос в необъяснимом порыве сворачивает с дороги к пруду, останавливается на его берегу. Чистое звездное небо томится на дне маленького озера, а вода, подернутая сероватой дымкой, искрится. Ноги сами несут барда ближе к кромке воды; подошва застревает в сыром песке, перемешанном с мелкой галькой, из ближайшего куста, хлопая по воздуху крыльями, взмывает испуганная птица. Венти останавливается у линии воды, дает ей омыть мыски обуви и там тяжело плюхается на колени.       Не моргая, он смотрит в зеркальную гладь. Оттуда на Венти глядит лицо мальчика – лицо, принадлежащее не тщедушному богу, а отважному юноше, баюкающему в сердце хрупкие мечты. Венти думал, что, взяв это лицо, он не даст безымянному барду с горячей страстью к жизни умереть, растворившись в вечности, даст ему возможность исполнить все-все наивные грезы.       Но он ошибался.       Того, кто подарил Архонту собственный лик, уже невозможно было вернуть.       Венти жадно смотрит в зеркало воды и не сразу замечает, как выражение грусти на лице сменяется страхом, а после – невыразимым отчаянием. Ему вдруг становится тяжело дышать. Из груди рвутся рыдания, глаза застилает пелена. Барбатос моргает, судорожно втягивая через нос воздух, жмурится, запрокидывая назад голову. Жгучие слезы задерживаются на длинных ресницах, прежде чем, сорвавшись с острого подбородка, разбиться о худые угловатые колени. Венти всхлипывает, тотчас же прижимает к лицу руки. Бард роняет нестерпимый плач в ладони, и с каждым мгновением горькие рыдания становятся лишь громче.       Он скручивается над собственным отражением, неожиданно делается очень маленьким. От соленых слез на чистой озерной глади появляется рябь, а тоскливый, скорбный плач тянется далеко-далеко в поля. Заунывный ветер прячется между прядей и не смеет дышать в этот миг, полный боли.       Архонт – ужасно одинокий мальчик – успокаивается еще нескоро. Но когда это происходит, на небе пестрым полотном загорается зарево рассвета. Венти поднимается с колен на ноги, тыльными сторонами ладоней смахивает последние слезы. На белоснежных чулках расползаются влажные грязные пятна, а припухшие от рыданий уголки глаз неприятно побаливают. Венти в последний раз смотрится в собственное отражение в пруду, затем – разворачивается и медленно бредет в сторону Монда в абсолютной тишине.       В пути ветер треплет барду холку, ластится под оцарапанные галькой пальцы, которыми Венти в исступлении оставлял на песке неглубокие борозды. И на его крыльях, распростертых широко ввысь, с острой вершины мрачной горы доносится один единственный вопрос.       Горький, словно лекарство.       Каково это – каждый день видеть лицо погибшего друга?