Salvation

Я сегодня уезжаю аж до 3 сентября, так что очень захотелось сделать что-то приятное. Не очень-то получилось, потому что это нудно и сопливо, да и я не очень хороша в длинных рассказ, но все же. Спасибо, что читаете это сейчас. Всем удачного конца лета ххх Гарри Стайлс хотел летать. Он хотел достать звезду с неба. Ту звезду, до которой можно было бы добраться, за которую можно было бы зацепиться. Он хотел бы дотянуться до любой звезды, даже самой тусклой, лишь бы потерять связь с этим миром. Гарри Стайлс хотел летать, и он никогда не подозревал, что ему нужен тот, кто поможет ему сделать это. Тем более, он не подозревал, что его путеводной звездой может оказаться что-то, имеющее связь с его гнилым миром. Кто-то. ххх Луи часто просыпался посреди ночи в собственной постели. Его лоб потел, а голос хрипел так, словно он снова кричал. Так и было. Он хотел кричать снова и снова; дома, на улице, в метро, в любом месте, но существовали тысячи причин, по которым он не мог этого делать, поэтому он делал это во сне. Он так думал. Так это хотя бы не казалось чем-то особенно странным, ведь его родители думают, что "всех мучают кошмары". На самом деле Луи знал, что каждый раз когда они слышали крики, они вовсе не думали о его психическом состоянии. У них был список из тысячи вещей и дел, и Луи уж точно знал, что в нем, как и во всех других жизненных списках своих родителей он был на последнем месте. Если только он не был на первом в списке "Десять вещей, на которые нам наплевать". Так что все, о чем его родители думали в этот момент, наверняка было что-то типо "когда он уже заткнется". Луи Томлинсон мечтал избавиться от кошмаров. Луи жутко удивлялся, когда родители спрашивали его, почему к ним сложилось такое отношение. Хотя нет, не так, Луи дико хотел смеяться в этот момент, но не потому что ему было смешно, а потому что ему было больно, и эту боль приходилось скрывать. Конечно, смеяться у него не получалось, а выходило лишь что-то типо ухмылки, поэтому ему оставалось смеяться только в душе, в которую и до этого изрядно "поплевали". Какое им было дело до каких-то отношений между ними и их сыном. Снизошли, черт возьми. Луи Томлинсон хотел научиться быть сильным. Но он не был. Поэтому он сделал это снова и снова, провел лезвием по руке снова и снова. Он не чувствовал боли, не чувствовал вины, он чувствовал лишь пустоту, смешанную с эйфорией. Эта боль. Это чувство, когда по твоей гладкой коже медленно стекает твоя собственная кровь; когда капли ударяются о пол и так ненормально заметны на белом кафеле твоей ванной комнаты, и ты ловишь себя на мысли о том, что эти капли крови, отпечатываются на полу точно так же, как и на твоем сердце. Тогда ты медленно роняешь лезвие на пол, и продолжаешь мечтать о имении силы воли, о имении силы закончить все это до конца. Как же Луи Томлинсон хотел быть сильным. И как сильно он расстроился когда понял, что от того, что он сделал, он стал только более слабым, он сделался более уязвимым. Лежа на дурацкой больничной койке, в дурацкой больничной палате, где все было такое по-дурацки белое. Белые стены, белое белье, белая кровать и этот отвратительный запах лекарств. Луи ненавидит больницы и ненавидит себя, так что это место вполне подходит для его собственного маленького ада. Он вдруг кинул взгляд на собственные руки. Они были обвязаны марлей, или чем-то подобным, Луи не разбирался во всем этом больничным дерьме. Он вспомнил. Парень, который пытался покончить с собой, порезав вены, вспомнил. Луи вдруг сильно захотел закрыть глаза и проснуться где-нибудь в другом месте, другим человеком, в другом времени, лишь бы не рождаться таким, какой он сейчас. Он ведь даже нормально покончить с собой не может. Луи захотел снять с рук повязки, но не решился. Неизвестно сколько ему придется проторчать здесь, поэтому, это далеко не лучший вариант, если тут его оставят на "побольше", потому что он "отличается нервозностью и несдержанностью". Луи находился в палате один, что было неудивительно, ведь в таких клиниках, палаты обычно всегда одиночные. Его друг по интернету, с подобными суицидальными наклонностями, как-то рассказывал ему про похожее место, куда его засунули после попытки покончить собой. Это что-то типо клиники, где "попытаются улучшить твое психическое состояние", но Луи прекрасно понимал, что в этом месте всем наплевать. Если в его собственном доме, его собственным родителям плевать, то почему чужие люди должны заботиться? Луи хотел выбраться отсюда. Он хотел покончить с этим миром лжи и человеческой грязи, но, похоже, он настолько плох и никчемен, что даже Бог не дает ему уйти. Его руки почему-то жутко чесались и он удивился тому, что все еще может чувствовать. За последние два года, как ему казалось, он превратился в камень. Он стал черствым, равнодушным и, возможно, так было легче жить, но он всегда будет удивляться, тому, как сумел докататься до такого. Он ведь был отличным добрым парнем. Когда все так изменилось? Луи осмотрелся, хотя смотреть в этом месте было особо не на что, и решил выйти из палаты. Он выглядел как псих в этой больничной одежде, с перевязанными запястьями и болезненно бледным лицом, ну или как минимум походил на мертвеца. Это было так странно. Люди, проходившие мимо него, с таким страданием на лице, что ему самому становилось тошно. Кто-то кричал и плакал, кто-то сидел тихо и маниакально покачивался из стороны в сторону, отчего Луи стало жутко. Словно он и вправду находился в психбольнице. Луи вдруг подумал, быть может это очередной кошмар и ему снова можно кричать. Ему нужно кричать. Луи закричал, но это был не сон. Луи машинально прикрыл рот рукой, и начал оглядываться, но никто не смотрел на него. Луи понял, что никому нет дела, потому что тут десятки таких, как он. Словно это нормально. Луи вдруг подумал, что он так похож на этих людей, что они так похожи на него, отчего ему стало не по себе. Это страшно, он не хотел становиться таким. Он осознал это, стоя тут, утопая в тысячи безумных человеческих тел, и это действительно было похоже на ад. Луи не заметил ни одного человеческого лица. Работники клиники пытались успокоить всех и сразу, пытались успокоить это безумие, но это было ошибкой. Они не могли успокоить и одного, зачем пытаться усмирить всех. А самое главное, зачем обещать. Луи не понимал. Он подошел к молодой девушке, стоявшей около какой-то другой девушки, примерно его возраста, с такими же перевязанными, как у Луи, руками. - Простите, а когда меня выпишут? Девушка посмотрела на него, как на безумного, коим, возможно, он и являлся, но ведь он действительно не знал. Ему не сказали. И он не мог найти никого в этой тесноте. У Луи закружилась голова, ему стало по-настоящему тесно, словно люди поджимали его со всех сторон. Хотя почему "словно"? И он, стоя в этом водовороте, не мог найти выход. - Ладно. Надо успокоиться, - Луи схватился за голову и ему вдруг стало снова жутко смешно, ведь он, парень, пытавшийся покончить с собой, ненавидящий весь окружающий мир, включая себя, пытался успокоиться. - Мне бы не плохо найти собственный психологический баланс для начала, - прошептал он, усмехнувшись. Он начал пробираться через людей, пытаясь найти хоть одно человеческое лицо. Где, где, где. Ему вдруг так понадобилась помощь, что он подумал, что сейчас он с большим удовольствием довериться любому. Луи Томлинсон хотел научиться доверять, как раньше.