i bet on losing dogs.

      они живут в антверпене всего на двое суток и пару мгновений дольше, чем в далёком, пыльном лас-вегасе, оставшемся расколотым миром где-то на периферии сознания туманного. тео эти стены с дурными обоями по всем дряблым стенам и беспорядок крошек и пустых пивных банок на прокуренной кухне кажутся до одури знакомыми, привычными в своем особом хаосе. ксандра бы не оценила: «вынеси-ка ты мусор, а то как на помойке. ларри, я же просила тебя!». жаль только, что отец в вегасе больше не оставляет после себя обломки крушений от очередного неудавшегося вечера игры в покер, а ксандра не тушит волей случая изящную тоску в бокале белого полусухого.       теперь в бутылке дорогого виски по вечерам неуклюже тонет борис, тео молча выкидывает свое отчаяние за оконную раму в глубь ночных смятений. ночью в антверпене тихо. громче только топот мыслей в собственной голове.       — поттер, здорово!       тео сжимает тонкими пальцами трубку телефона. голос бориса растворяется в ворохе чужого гула.       — ты где?       — да слушай, тут дело такое…       все в этом мире циклично. «поттер, миленький» с акцентом русским, хмельным кажется глупостью, навеянной дурным сном. тео натягивает пальто, хватает ключи с поцарапанной тумбы в холле и протянутой ночному воздуху ладонью ловит третье проехавшее такси.       все в этом мире циклично. и не то, чтобы это его так уж сильно расстраивало. у бориса исковерканное чутье на неприятности, вопиющую несправедливость и дрянной кокс с чужих рук. у бориса просто проблемы восемь раз в неделю, и тео — восьмая. не вписывается в четкое недельное расписание. он, впрочем-то, вообще не вписывается. но это ведь мелочи. у бориса проблемы. это уже важнее.       — поттер, родненький! — полы чернокрылого пальто разбросаны по дивану, руки раскинуты вширь, казалось, на несколько километров, для объятия мира всего.       на деле — борис хочет обнять тео.       — простите, он не в себе…       — это ещё что значит? коль говорю ещё — значит, в себе!       логики борису не занимать. правда, кривая она уж больно. тео вздыхает.       — надеюсь, он не завещал вам свою почку или ещё чего похуже.       временные товарищи по несчастью наркотическому услужливо кивают. «да ладно, и не такое бывало». борис посмеивается глупо, пока родные руки на ноги ставят, и обещает им всем вымышленные полцарства на прощание.       тео он полцарства не обещал, ему и не нужно. просто он ещё не знает, что печень борис завещает на каждом неудавшемся застолье, а сердце — ему одному, неуклюжей случайностью в полуденном зное, лет девять назад.       — долго ты ещё злиться будешь? — у павликовского вид непринуждённый абсолютно, будто не виноват вовсе, — уважаемый, у вас закурить можно?       — тебя не было двое суток.       водитель отказывает. в салоне и без того вонь не особо отдает ароматом цветущих роз.       — это что же мы за стране в такой живём? — борис хмурит брови, сминает остаток пачки где-то в кармане пальто.       — борис.       — вот она, хваленая свобода!       — борис.       борис его и не слышит, казалось, вовсе. мысли политико-философские кажутся делом куда более важным. тео понимает. взгляд упирается в какофонию мерцающих огней, и думается ему, что борис его отталкивает. руки в грудь, долой тело бренное в ледяную воду бассейна, хлоркой пропитанного. и он не тонет. но и дна достать не может.       кажется, ничему не бывает конца.       ботинки тяжелеющей грудой небрежно сложены на полу, чернильное пальто брошено где-то неподалеку.       — да ладно тебе, поттер! — восклицает со смешинкой в горле, плетется по узким коридорам квартиры — дай бог не вписаться в косяк дверной, — ты же не злишься?       — нет.       тео и правда не злился. ему было больно.       — ты прости, я ж не хотел, ты знаешь.       — знаю.       смятая рубашка комом остаётся в ногах постели. борис остаётся в ворохе давно нестиранных простыней, дышит тяжело чрезмерно. тео хотелось бы уметь злиться на него, но то кажется делом абсолютно бестолковым и заочно тщетным. впрочем, злиться уже было без надобности. борис дома, наедине с ним и своей головной болью к наступающему утру.       рассвет в антверпене близится к пяти утра, и это кажется одновременно нещадно мгногим и до ничтожного малым. пальцы тонкие оглаживают чужие кудри беспорядочные, спутанные. от бориса пахнет перегаром и потом, но тео хочется его поцеловать.       — борис.       — м?       — ты меня любишь?       сердце беспомощной пташкой запертой бьётся о ребра, щекочет нервы, царапает лёгкие. борис поворачивается на другой бок, спиной к нему.       рассвет в антверпене близится к пяти утра, и тео это не измеряет никакими вымышленными единицами смутных ощущений. он будет готов подождать. на пороге их приоткрытой двери, как и поппер, что однажды принес им беспомощную пташку, запертую в клетке его клыков.       борис тогда выбросил ее на соседний участок. бедная, бедная пташка. и глупая, глупая надежда тео.