i bet on losing dogs.

      борис единым порывом к относительно приличной жизни богатой останавливается в стенах «челси» на пересечении седьмой и восьмой авеню под шум дрожащих окон. стены коричные леденеют с проливным плачем осенних дождей, манхэттен стынет в своей живости со стуком небесных слез по тротуарам, и тео откладывает парочку (не)значительных деловых встреч, просто потому что «да ладно тебе, я тут всего на пару-тройку дней» — аргумент уж больно весомый, слишком неприятно на совесть давит.       борис рассыпает белоснежную крошку по столу в хаотичном беспорядке свернутых купюр и нескуренных сигарет, смеётся заливисто, заглушает хохот крошкой-бутылкой из мини-бара.       — ну, как в старые добрые? — радушием размашистым обхватывает за загривок, глухо стукается лбом, покрытым испариной, об его, тео.       декер пачкает нос небрежно в снегу химических соединений и думает, что «челси» ему не нравится. хруст простыней накрахмаленных контрастирует со статной небрежностью бориса, свет выцветших апельсинов из-под плафонов светильников нагоняет излишнюю тоску.       борис извечно отчего-то бежит, сломя голову, сквозь преграды законодательства и чужие принципы. лежит сейчас неаккуратным силуэтом изогнутым, курит в потолок, передает сигареты по их кругу о двух концах. борис извечно отчего-то бежит и каждый раз жмёт на внутренний тормоз у декера под носом.       тео затягивается, перед глазами пляшут краткие звёздочки оттенка умирающей желтизны.       — что натворил в этот раз? — голос приглушённый по тишине застойной режет, тео лениво тянет сигарету в чужие руки.       — а чего это сразу натворил? может, я соскучился просто. как тебе такое, а?       тео смеётся глухо, прикрывает глаза. скучать по людям хуже всякого тяжкого преступления. борис убивал людей.       — поэтому ты из швейцарии сорвался в соединенные штаты.       — говоришь так, будто я на другой конец света пешком притопал.       — так и есть.       борис давится прогорклым дымом от абсурда излишнего. тео смотрит на него и расплывается в улыбке неряшливой. скучать по людям хуже любого тяжкого преступления. тео украл картину.       они запивают викодиновую утомленность колой, разбавленной горечью виски, по телевизору давних стандартов монотонно крутят сопливое кино. тео думает, что останется в «челси» на ночь.       в полночь борис вещает об излишней наглости беспечных американцев, закусывает пересоленным арахисом и гладит тео по голове. в теории — гладит, на деле — держит ладонь на макушке чужих потемневших волос, сминает в неестественном положении. у бориса на коленях неудобно, брюки изящные настойчиво липнут к щеке.       у мамы на коленях было странно. это он должен был защищать ее от тягот людских, а не она — его. впрочем, значения особого то не имело.       —…все это на словах красиво звучит, а на деле вот — ничерта, — на зубах скрипит арахис, мысли его заняты чужестранной культурой.       тео думает, что он прав.       к двум часам белоснежные кафельные полы «челси» заливает кровью неестественной, походящей на акварель. борис бормочет что-то невнятно на русско-украинском, но тео догадывается через четверть чужого шёпота, что перевод был бы подвержен цензуре.       декер пачкает сухие полотенца алой краской из-под чужого носа.       — да все нормально, поттер.       тео не слушает — растирает по лицу невольно, собирает на произвольном полотне тканевом.       — в вегасе ты так не делал, — усмешка краткая, безукоризненная, простая всего-навсего.       — я тогда в принципе мало что делал.       — да ты просто нихрена не запоминаешь, гаденыш.       тео думает, что помнить ему бы и не хотелось.       — зато мы теперь как на месте преступления, — перехватывает полотенце из чужих рук, улыбается криво, разглядывая очки декеровы.       кровь все лилась и лилась, и тео дивился, как он в принципе может давить из себя эмоции на грани позитива ярого.       — надо на ресепшн позвонить.       — чай не помру, — борис кривится наигранно, отмахивается мельком от идеи.       декер поднимает на него собственный взгляд и улыбается. некстати, не вовремя.       — ну что, красавец, а? — отнимает ткань от лица, рассматривает свое отражение несуразное в зеркальном коридоре.       — писанный прям.       полотенце небрежно брошено на дне неиспользованной раковины, руки тянутся к скулам чужим. засохшая кровь кислит на губах. тео думает, что о них бы точно писали романы дурного содержания.       они останутся в «челси» на завтрак, задержатся на обед, продолжат к ужину. тут просто постель застилают за тебя.