Осознанные сны

Все началось со сна. Точнее, с кошмара — но только кошмары Эрвину и снились, так что поначалу он не придал этому особого значения. Во сне было очень темно. Пахло потом, и лошадьми, и чем-то ещё… кровью — откуда-то Эрвин знал это наверняка. Он взбирался по чему-то — не в силах нормально открыть глаза и посмотреть, по чему именно, — карабкался наверх, а в груди жгло от нетерпения. Запах крови — почти похожий на запах грязи, и железа, и тошноты — набухал в грудной клетке, и казалось, она вот-вот разорвется… Но вот он наконец добрался до вершины. Трупы. Он взбирался по горе трупов. Наверху он осмотрелся, не различая ничего, кроме тумана, да деревьев вдали, и… чего-то невероятно огромного, движениями напоминавшего человека, но какой-то извращённой формы, слишком толстого, слишком быстрого… Эрвин рывком сел на кровати, тяжело дыша, пот струился ручьями, руки дрожали. Оставшуюся ночь он не мог уснуть и в итоге переместился в кабинет, где включил весь свет, думая о гигантах. Жена сказала, что это метафорический сон. — Но все казалось таким реальным, — возразил он, сам понимая, насколько глупо это звучит. Все казалось таким реальным. Все эти люди… Она поставила перед ним чашку кофе; сказала, что он слишком напряжен в последнее время, сказала забыть о трупах. Эрвин намеренно обжег язык горячим кофе, чтобы не произносить вслух: "Это я их туда отправил". В течение месяцев ему снились неясно вырисовывавшиеся фигуры гигантов, бродящие в тумане, а когда он просыпался, его охватывал непонятный страх. Но постепенно кошмары становились все реже, и Эрвин почти забыл о них. Он ходил на работу, учил студентов, читал книги, целовал жену. Гиганты отошли куда–то на задворки сознания, и Эрвин даже начал гадать, а не выдумал ли он их вообще. В следующий раз ему приснился мужчина. Говорят, нам снятся только люди, которых мы знаем, просто во сне их лица искажаются до неузнаваемости — но Эрвин был абсолютно уверен, что точно никогда его раньше не видел. Мужчина стоял перед ним на коленях, его волосы были темные, в глазах — серых, выразительных, невозможно яростных и суровых — едва заметно блестела влага, а в выражении лица проступала такая дикая жестокость, что у Эрвина перехватило дыхание. Даже проснувшись, он не мог нормально дышать; он сел, прижимая к лицу подрагивающие ладони с отчетливым ощущением, что земля под ним перевернулась. Эрвин никому ничего не сказал, боясь и надеясь, что мужчина сотрется из его памяти, но на следующую ночь тот опять ему приснился: он двигался поразительно быстро, во взгляде — едкая злоба, в движениях — плохо сдерживаемая жестокость. Три дня Эрвин ничего не говорил и не видел снов. Но на четвёртый день ему снились бледные пальцы ног, поджимающиеся от удовольствия, серые глаза и чужие сильные руки, зарывавшиеся ему в волосы; гиганты, вырисовывающиеся в тумане, и жуткое давящее ощущение, что время на исходе… Эрвин в который раз сел на кровати, задыхаясь, покрытый потом, с постыдным стояком, а жена лежала к нему спиной, и дыхание ее было слишком частым для спящего человека. Эрвин откинулся обратно на подушки; простыни противно липли к коже, а руки все никак не переставали трястись. Все ещё лёжа к нему спиной, Мари спросила: — Кто такой Леви? Эрвина окатило ледяной волной шока от имени, от того, насколько реальным оно прозвучало. Он не знал его до этого момента. Или же знал всегда. Эрвин покачал головой.  — Я не знаю никого по имени… Я не знаю никого с таким именем. Он только-только узнал это имя и уже понимал, что не сможет произнести его иначе, как молитву, и Мари не должна была этого услышать.  — Ты бормотал так, будто… — Мари обняла себя руками, голос был тихий и бесцветный, — …будто тебе было больно.  — Ночной кошмар, — выдавил Эрвин и больше не смог произнести ни слова. Это имя его погубило. Теперь Леви снился ему каждую ночь, словно, узнав его имя, Эрвин каким-то образом пригласил его в свои сны. Эрвин изучал его с мучительной дотошностью, словно мужчина был не порождением его подсознания, а реальным человеком. Он узнал, как выглядел Леви, когда беспокоился о чём-то, как напрягался его взгляд, когда он замечал гигантов вдали. Эрвин узнал, насколько Леви силён — пугающе силён для такой обманчиво не угрожающей фигуры, с какой легкостью он мог за себя постоять. Эрвин узнал, как ломался голос Леви, когда тот кончал, как остервенело он ругался. Леви просачивался в жизнь Эрвина наяву, и сердце болезненно ныло от осознания того, что в реальности его не существовало; Эрвин все чаще ловил себя на том, что рассеянно смотрел вдаль, выискивая монстров в тумане. Но это было полнейшей глупостью с его стороны, и он перепробовал все возможные способы, чтобы это остановить: таблетки, алкоголь, гипноз, психотерапию. Ничего не помогало. Мари уехала жить к матери, не в силах выносить отчаянного, благоговейного тона, с каким Эрвин шептал имя Леви во сне. Эрвину казалось, он начал терять рассудок, — и тогда сны изменились. Гиганты, лошади, вездесущий запах крови и постоянное ощущение тревоги глубоко под кожей — все исчезло. Эрвин с самого начала понял, что этот сон совсем другой. Сам мир другой — не такой опасный, не такой стремительный. Жизнь другая. Он просто откуда-то это знал. А еще он знал, что когда повернет голову и откроет глаза, то увидит Леви. Но нет. Он повернулся, вытянул руку — только одну, у него была только одна рука, но почему-то этот факт не вызывал должного беспокойства, — постель была пуста. Широкая, мягкая, манящая, совсем не похожая на постели в других его снах, но пустая. От дверного проема донесся тихий шум. Эрвин поднял взгляд и увидел Леви в слишком большой рубашке, стопроцентно эрвиновой, — сердце забилось в исступленной хватке от этого зрелища, которое вполне могло его убить, — держащего обеими руками чашку. Темные волосы были чуть длиннее обычного, а лицо мягче. Он казался… более расслабленным. Эрвин слышал шум океана снаружи, а туман за окном подсказывал ему, что на улице было холодно. Но на вид кожа Леви казалась невозможно теплой. Его голос был в точности таким же, как раньше, когда он сказал: — Ты странно выглядишь. Эрвин рассмеялся и с ужасом осознал, что он здесь, в этом самом сне, и ему это не просто снится. Это настоящее, в таком виде, в каком оно еще никогда не представало. Осознанные сны — пришло на ум название. Леви подошел к краю кровати, босой, совершенно бесшумно, и протянул кружку. Эрвин уловил запах кофе.  — Для варваров, не любящих чай, — сказал Леви, и от его низкого мягкого голоса Эрвин вздрогнул. Он взял кружку, и их пальцы соприкоснулись. Мир опять перевернулся, и у Эрвина появилось отчетливое ощущение, что до этого самого момента все было совсем не так, неправильно. Ему вовсе не хотелось убирать свою руку от руки Леви. Леви нахмурился, сдвинув брови, и сказал: — Выглядишь так, будто тебе что-то в задницу забралось. Эрвин посмотрел на прикроватный столик — их прикроватный столик — и заметил очки, которые совершенно точно не принадлежали ему, маленький, богато инкрустированный перочинный нож и стопку книг. На кружке была нарисована незаконченная игра в висельника, а по низу шла надпись, выведенная красивым аккуратным почерком Леви: эта кружка стоит руки и ноги.  — Леви, — выдавил Эрвин, впервые произнося имя осознанно, и желудок сжался от привкуса звуков на языке. Вечно невозмутимое выражение лица Леви слегка просветлело, уголки губ едва заметно приподнялись.  — Ты уже давно меня так не называл, — сказал он и прикоснулся к груди Эрвина. — Опять увидел сон? Эрвин проснулся, задыхаясь, один в темной спальне, а земля под ним ходила ходуном, словно предвестник апокалипсиса. После этого он честно постарался не потерять окончательно связь с реальностью, но ему становилось все труднее заставлять себя выползать из кровати в мир, который казался душераздирающе пустым без Леви. Понемногу Леви становился таким реальным, что больше начинал походить на воспоминание, чем на сон, и мысли о нем поглотили всю жизнь Эрвина. Он позвонил Мари, признался, что ему страшно, что он не понимает, что происходит. Она в ответ попросила больше ей не звонить. Эрвину казалось, что он ходит опасно близко по краю; он боялся засыпать и в равной степени боялся просыпаться. Некоторые его сны были осознанными, другие — нет. Не единожды он видел, как Леви умирал, столькими разными способами, во стольких разных мирах, и каждый раз это проигрывалось перед ним, словно фильм, а он беспомощно наблюдал и не мог ничего поделать. И каждый раз Леви произносил одни и те же слова. Я найду тебя. На следующий день после таких снов Эрвин всегда напивался вдрызг, после чего его выворачивало наизнанку, пока он не чувствовал себя полностью опустошенным, — и по-прежнему ни словом никому не обмолвился о происходящем. В других снах он мог дотянуться до Леви, прикоснуться к нему, мог открыть рот и поговорить с ним, и от моментов спокойствия и нежности между ними Эрвину казалось, что все остальное в мире бодрствования совсем незначительно, несущественно. Ему часто снился дом у океана. Небо всегда было туманно-серым, вода — невозможного голубовато-серого оттенка, и Эрвин подозревал, что были они такими исключительно из-за цвета глаз Леви. Они сидели вдвоем на крыльце, смотрели на волны, пили чай (или, в случае Эрвина, кофе) и время от времени проводили кончиками пальцев по тыльным сторонам ладоней друг друга. Эрвин совсем не скучал по второй руке. Эрвин обнаружил, что во многих снах у него не хватало правой руки до самого плеча. Когда он оставался один, его передергивало от фантомной боли — он все еще чувствовал ее, просыпаясь. Когда он был с Леви, боль исчезала полностью. Обычно в большинстве снов отсутствовала его правая рука, но во сне с домом и океаном не хватало именно левой. Эрвин смотрел на кольцо на левой руке Леви, и грудь пронзала острая боль. Леви вложил ему в руку перочинный нож, и Эрвин почувствовал самого Леви в нем, чисто интуитивно знал, как тщательно тот выстрогал этот нож, вложил в него кусочек собственного сердца, — вместо кольца, которое Эрвин не мог носить. Тогда он перевел взгляд на Леви, под оглушающий шум волн, предвосхищавших надвигающийся шторм, и его охватило нестерпимое желание уложить Леви прямо здесь, на крыльце, и трахнуть как следует — что он и сделал. Теперь Эрвин жил только для того, чтобы видеть сны. Его жизнь угасала, друзья уходили на второй план. Ничего больше не казалось реальным — ни в мире бодрствования, ни во сне. Однажды, спустя примерно год с момента, как все началось, Эрвин увидел собственную смерть. Гиганты вернулись, и он пытался удержать вываливающиеся органы внутри истерзанной брюшины, и шок от происходящего перекрывал все настолько, что он даже не чувствовал боли, — пока его не нашел Леви. На глазах у всех он упал на колени, коснулся лба Эрвина, поцеловал в щеку, прошептал на ухо: — Пожалуйста, не надо. — В серых глазах бушевал ураган. Эрвин так устал. Не отдавая себе в том отчета, он прошептал в ответ: — Я найду тебя. — Веки наливались тяжестью.  — Леви, я так устал. Руки Леви страшно дрожали. Эрвин почувствовал, как его накрывает тяжелой волной, и он был благодарен за это. Наконец он может отдохнуть. Эрвин проснулся с ненатуральным ощущением спокойствия и одиночества, подумал о замерзшем озере зимой и не вылезал из кровати еще три часа. А когда все-таки вылез, то собрал сумку, купил билет на самолет и улетел в Париж, никому об этом не сказав. И только оказавшись в воздухе, наблюдая за причудливыми изгибами земли и океана далеко внизу, Эрвин осознал, что он понятия не имеет, что делает. Но с момента своей смерти во сне он чувствовал непрерывный зуд под кожей, странное желание быть свободным, и, только сойдя с трапа самолета в Париже, он наконец смог дышать спокойно. У него была квартира в Латинском квартале, которую он не посещал почти два года, но ноги с легкостью привели его в нужное место, а сама квартира оказалась в приличном состоянии. В тот же вечер зуд вернулся, угнездился прямо под лопатками, и Эрвин решил прогуляться. Город был тихий, в каком-то смысле причудливо знакомый, старинный, величественный, красивый, а местами — поразительно бедный. Эрвин шел вдоль Сены, смотрел, как небо из розового становилось пурпурным, а затем окрашивалось в глубокий грязно-синий, и старался не думать о выражении лица Леви, когда Эрвин умирал. Уже в тысячный раз он сказал себе, что это все нереально, — но сам уже давно не верил в это. К моменту, как он поднимался по лестнице с набережной обратно в город, его мысли были настолько поглощены Леви, что он, задумавшись, врезался в незнакомца. Сердитый ритмичный голос прошипел на французском: — Va t’faire foutre, connard*, — и от этих слов, от знакомого голоса по всему телу Эрвина прокатилась волна благоговейного трепета, прямо до кончиков пальцев ног. Он заговорил еще до того, как взглядом встретился со злобными серыми глазами.  — Леви?  — Черт, это старое имя. Акцент был новый, французский, но низкий размеренный голос невозможно было спутать ни с чьим другим. Эрвин испугался, что он вот-вот рухнет на колени прямо к ногам Леви. Леви прислонился к кирпичной стене, наполовину скрытый в тенях тусклого уличного освещения, но Эрвин смог разглядеть татуировки на руках. Одно ухо было словно бы вывернуто наизнанку и распухло — частый вид травмы у боксеров. Леви едва взглянул на Эрвина.  — Если уж собираешься пялиться, то сделай хоть что-нибудь полезное, — проворчал он, и Эрвин даже не подозревал, что этот голос мог звучать еще красивее, пока не услышал его с раскатистым французским акцентом. — T’as pas une clope?** Эрвин непонимающе вскинул брови. Пальцы онемели. Он не знал, что делать, поэтому просто сказал:  — Эм, прошу прощения?  — Сигарета. В ушах Эрвина зазвенело. В этот раз волосы Леви были короче, но все такие же темные, а еще на шее тоже виднелась татуировка, и Эрвину отчаянно хотелось пройтись по ней зубами.  — Эм, боюсь, у меня нет. Мне жаль. Леви, кажется, наконец посмотрел на него как следует. Сделал шаг в лужу света от фонаря, прищурился. Эрвин не мог отвести взгляд. Раздался тихий вздох, рот Леви приоткрылся, совсем чуть-чуть. Он тяжело прислонился обратно к стене, провел рукой по волосам. Эрвин ничего не сказал. Он словно оказался в ловушке, замер, не мог даже пальцем пошевелить, оставшись полностью во власти Леви. Леви смотрел на правую руку Эрвина, все так же зарывшись в собственные волосы.  — Леви…  — La ferme, Эрвин. От звука собственного имени Эрвин не выдержал, колени подогнулись, и ему пришлось опереться руками о стену рядом с Леви. Ему понадобилась вся выдержка, чтобы не зарыться в ту же секунду лицом в плечо Леви: он здесь, он настоящий, он прямо здесь…  — Я не… Леви, прости, я не знаю, что это…  — Заткнись, это значит заткнись нахуй, — прошипел Леви, все еще глядя на руку Эрвина, а не на лицо. — Я… мне надо… подумать. Эрвин ждал, украдкой поглядывая на Леви, пока тот оцепенело смотрел в пространство перед собой, и с трудом сдерживался, чтобы не броситься к нему, не упасть к его ногам, не обнять за колени и не начать умолять никогда больше не оставлять его. Наконец, наконец Леви повернулся к нему лицом.  — Ты настоящий. Эрвин издал странный звук — нечто среднее между смешком и вздохом; он был настолько потрясен происходящим, что едва мог говорить, так что вместо этого просто кивнул.  — Каждую ночь, — начал Леви, неопределённо махнул рукой в сторону Эрвина и снова прислонился к стене, — каждую ночь я смотрел, как ты умираешь. Сердце Эрвина, и так уже давно готовое разбиться, пошло трещинами.  — Ты… Но Леви перебил его. Казалось, он просто не мог замолчать и все такими же расширенными глазами смотрел на руку Эрвина, словно ждал, что она вот-вот исчезнет.  — Ты столько раз умирал, каждый раз по-разному, — сказал Леви. Почему-то Эрвина до сих пор сильнее шокировал акцент, чем факт, что Леви здесь, живой, прямо перед ним. — Но всегда, всегда ты произносил одни и те же…  — Я найду тебя. Леви наконец встретился с ним взглядом, и в серых глазах промелькнуло нечто невыносимо печальное, но вместе с тем — и робкая надежда. Он кивнул. Эрвин неверяще покачал головой. — Ты… ты каждый раз говорил то же самое. Леви отвел взгляд. — Putain***, — пробормотал он еле слышно. Эрвин не нуждался в переводе — по тону Леви и так все было понятно. Леви почесал за распухшим ухом, посмотрел на землю, потом — нерешительно — на Эрвина. — А ты… когда мы во сне… мы?..  — Да, — ответил Эрвин, стараясь, чтобы отчаяние не слишком сильно прорезалось в голосе. — Да. Леви стоял к нему так близко, притягивал, подобно магниту. Каждой клеточкой тела Эрвин хотел прижаться к нему. Леви кивнул, облизнул губы. Сделав крошечный шаг вперед, Эрвин почувствовал запах его кожаной куртки и про себя подумал, что, наверное, вот так ощущается смерть. Эрвин боялся пошевелиться, так что он очень медленно повернулся и оперся о стену обоими плечами. Больше не сделал ни шага в сторону Леви. Леви опять выругался, слишком тихо, чтобы расслышать слова, а затем рывком подошел к нему, так быстро, что Эрвин даже не уловил самого движения. Руки Леви уже лежали на груди Эрвина, сжались в подрагивающие кулаки, а лбом он уткнулся ему в плечо. Эрвин вспомнил сон, в доме у океана, когда Леви вернулся домой, вот так же спрятал лицо на его плече, трясущимися руками взялся за пояс Эрвина и сказал: — Пожалуйста, мне нужно… Эрвин просто не мог удержать себя от того, что последовало дальше. Он обнял Леви так крепко, что тот аж икнул, одной рукой обвил его за поясницу, а другой зарылся ему в волосы, придерживая затылок. Грудь сдавило так, что Эрвин даже не был уверен, что он мог нормально дышать; и тогда он уткнулся лицом в макушку Леви и сделал глубокий прерывистый вдох. Запах Леви был до болезненного знакомый. Эрвина пробило дрожью от прилива ностальгии и тоски. У него могло бы быть все это, Леви был реален, и они… они потеряли столько времени… Он просто не мог поверить, что это реальность, что он не спит…  — Леви, — выдохнул Эрвин с таким неприкрытым обожанием и благоговением, что почти покраснел. Он еще никогда не чувствовал себя таким открытым и уязвимым. Леви покачал головой, возможно, в попытке создать между ними некоторую дистанцию, но был так крепко прижат к Эрвину, что движение вышло почти пугающим своей близостью. Леви отодвинул воротник куртки Эрвина и прижался губами к его шее, выдохнув в кожу: — Ты всегда умираешь.  — Нет, — ответил Эрвин, чьи внутренности сжались от переполнявших его эмоций. — Не в этот раз. А затем Леви с силой вжал его в каменную стену, так, что заболели лопатки, проводя пальцами по плечам Эрвина, вниз по рукам, словно хотел запомнить каждый миллиметр. Губы Леви снова коснулись его шеи, когда он выдохнул тихо, почти с отчаянием: — Не. Умирай. Эрвин поднял подрагивающие руки к лицу Леви, пробежался по темным волосам, наблюдая за едва заметно подрагивающими ресницами. Леви изо всех сил держался, чтобы не закрыть глаза, не прильнуть к рукам Эрвина, — Эрвин чувствовал это по тому, как напряглось все его тело.  — Не умру, — ответил Эрвин хриплым шепотом. Он знал, что это обещание невозможно сдержать, но он бы послал к чертям все законы мироздания ради Леви. Он уже послал к чертям все законы мироздания ради Леви.  — Не умру.