Осознанные сны

Леви провёл пугающе сильными руками по груди Эрвина, смял в кулаках рубашку, потянул на себя и завлек в такой поцелуй, будто вот-вот наступит конец света. Впрочем, по ощущениям это было именно как надвигающийся конец света. В кошмарах Эрвина Леви на вкус всегда отдавал кровью и страхом. Он целовал Эрвина, поглаживал его, но глаза никогда не закрывал — высматривал гигантов в тумане. Тот Леви почти никогда не целовал его в губы, словно это каким-то образом отсрочивало неизбежную смерть, словно, если Эрвин не почувствует его вкус у себя на языке, все не закончится его же внутренностями, вываливающимися Леви в руки. Леви в доме у океана целовал его лениво, методично, с ноткой затаенного собственничества, от которой у Эрвина все внутри заходилось огнём. Тот Леви на вкус был как зубная паста и Эрл Грей, и он всегда облизывал губы, прежде чем впиться в губы Эрвина. У него не было шрамов, и иногда он даже улыбался во время поцелуя. Он был не таким мускулистым и поджарым и имя Эрвина выдыхал, словно молитву, пока тусклый солнечный свет пробивался сквозь сероватую изморось на окне. Этот Леви на вкус отдавал сигаретным дымом и шоколадом, и целовался он отчаянно, лихорадочно, словно ждал этого всю жизнь. Он подтолкнул их обоих назад, опять вдавил Эрвина в стену, и тот почувствовал, как наливаются кровью синяки на спине, а кулаки с такой силой сжимали рубашку, что до ушей донёсся треск разрываемой ткани. Острые зубы Леви с невыразимым голодом проходились по нижней губе Эрвина, по подбородку, по нежной коже шеи, под которой бешено бился пульс. От колен и до самых ртов их тела неразделимо переплелись друг с другом, и Эрвин каждой клеточкой тела ощущал биение сердца Леви. Он никогда не переживал ничего подобного и все же, как ни парадоксально, знал, что да, переживал. Тело Леви было одновременно до боли знакомое и чарующе неизведанное, и Эрвина парализовывало от двух накладывавшихся друга на друга мыслей: вот на что похожа его кожа и наконец, наконец-то. Он словно бы сделал шокирующее открытие, и вместе с тем мучительно недостающий кусочек Вселенной был наконец найден и возвращён на место. Леви запустил руку в волосы Эрвина, с силой потянул, впиваясь зубами в открытую теперь шею, и Эрвин не смог подавить глухой рык. Он забрался ладонями под куртку Леви, под его футболку, и контраст горячей кожи против его замёрзших пальцев заставил Эрвина снова издать почти животный звук. В ответ на не такое уж и нежное царапанье под лопатками Леви разразился непрерывным потоком французских ругательств, которые Эрвин отчаянно жаждал понять. Он уткнулся носом во впадинку прямо под ухом Леви и так и замер, вдыхая его запах. Леви пробила дрожь. — Давай, Эрвин, ну же. Даже не сознавая, что делает, Эрвин подхватил Леви под колени и крутанулся, меняя их местами, поднимая Леви и впечатывая в каменную стену. Леви обнял Эрвина ногами за талию и тихо хмыкнул, закатил глаза. Вот только эффект перекрыл бледный румянец, проступивший на щеках, заполошенно бьющееся сердце и сбившееся дыхание, словно Леви только что пробежал марафон.  — Ну же, — повторил он с грубой и нетерпеливой интонацией, как и всегда. Как и всегда. Эрвин замедлился, осознавая чудовищность ситуации: что они так всю жизнь могли провести, ни разу не встретившись, и тогда все, что бы им оставалось — это сны да воспоминания. И опять его до кончиков пальцев затопило понимание, что вот он, Леви, прямо перед ним, живой, дышащий. Настоящий. Чье выражение лица в данный момент разрывалось между нервозностью и раздражением.  — Эрвин. Его голос проговаривал имя Эрвина знакомо-незнакомым образом, и Эрвин вспомнил, как в одной из прошлых жизней Леви улыбался каждый раз, когда его произносил. Ещё он вспомнил, как уже в другой жизни Леви выговаривал его совсем неохотно, словно боялся того, какую власть оно над ним имело. И ещё в одной жизни Леви шептал его только в темноте, только уткнувшись в Эрвина, потного и разгоряченного, и только когда он был уверен, что Эрвин этого не увидит, только когда над ними переставала нависать постоянная угроза смерти и невыполненных обещаний.  — Эрвин. Во взгляде Леви — обеспокоенность, настороженность, легкая неловкость и раздражение. Эрвин закрыл глаза и положил голову ему на плечо. Он все ещё держал Леви на весу, прижимая к стене.  — Прости, — прошептал он в тёплую кожаную куртку, пропахшую сигаретным дымом. — Просто вспоминаю. — Другие сны?.. — Да. Ноги Леви неподвижно покоились вокруг его талии. Он подполз по стене на пару сантиметров выше, так, чтобы смотреть на Эрвина чуть свысока. Эрвин запрокинул голову, посмотрел на Леви, улыбнулся — просто не мог не улыбнуться. Живой, ты живой… Он помнил время, когда ещё был молодым, совсем желторотым. Ему едва исполнилось двадцать. Он помнил волшебное ощущение, когда кажется, что знаешь все на свете. Он помнил, как пришёл к дому у океана и нашёл там юношу, даже младше его, ждавшего его всю жизнь. Он помнил, как этот юноша сказал ему: — Ты живой, ты живой. — И он помнил, что сказал в ответ. Леви, я сделал это. Я нашел тебя. И теперь, в тёмной аллее, Эрвин больше не мог выносить ни секунды без прикасаний к Леви. Он хотел слиться с ним, крепко сплести их тела, хотел поглотить его. Эрвин скользнул ладонями под задницу Леви и, все так же припирая его к стене, опустился на колени. Леви выругался, на этот раз на английском, завертел головой, оглядывая пустую улицу, после чего закинул ноги на плечи Эрвина. Спиной он все так же опирался на стену. Эрвин был единственной опорой, державшей его в воздухе. Леви завозился с пряжкой ремня, пока Эрвин крепко держал его под ноги. Он расстегнул джинсы и приспустил их достаточно, чтобы Эрвин смог разглядеть рельефные мышцы бедер, темные волоски и покрасневшую головку его… идеального, господи боже, просто изумительного… Как-то так вышло, что ни в одном из снов Эрвин не занимал подобной позиции и не смотрел вот так, и теперь под его взглядом Леви нетерпеливо извивался, заливая смазкой костяшки собственных пальцев.  — Эрвин… После этого Эрвин уже не сомневался, только сжал задницу Леви покрепче, потянул его на себя, прижимая неотвратимо близко, и заглотил член сразу до самого горла.  — Ох, блядь. Эрвина удивил английский, но именно от тона, каким это было сказано, — похотливого, пораженного, уязвимого — его окончательно повело. Если бы он уже не стоял на коленях… Но он стоял на коленях. И от вкуса Леви на языке, от тепла и веса его тела, от его реальности член Эрвина болезненно наливался кровью; он выдохнул через нос и до синяков впился пальцами в бедра Леви. Руки Леви тем временем переместились на плечи Эрвина, одна вцепилась в волосы, и Леви застонал, открыто и бесстыдно громко.  — Hè! Эрвин замер при звуке незнакомого голоса, но пальцы Леви только крепче сжались в его волосах, и он потянул Эрвина на себя, проталкивая член еще дальше в глотку, и черт, их сейчас увидят, увидят, как он задыхается от… Эрвин был настолько ошеломлен непривычно собственническим жестом со стороны Леви, что аж осел, позвоночник резко стал слабым и мягким, и Эрвин глухо застонал. Хватка Леви стала крепче, и он снова выругался, тихо и злобно. Краем глаза Эрвин увидел подходившего к ним незнакомца, а между тем сердце бешено грохотало в груди. Член Леви, невыносимо твердый, все так же оставался у него во рту. Незнакомец прокричал что-то на французском, остановился, ругнулся, затем сказал: — Аккерман? Леви переместил руку на затылок Эрвина, издал неопределенный утвердительный звук. У Эрвина так кружилась голова, что он даже не мог сообразить, где находится верх и где низ. В ушах звенело. В руках Леви он был кротким и податливым и продолжал скользить языком по всей длине его члена, как будто рядом с ними не стоял совсем незнакомый человек. Он пытался подавить стоны, чувствовал, как те неизбежно зарождались где-то глубоко в горле — где все еще находился член Леви. Господи боже блядь.  — Офицер, — обратился Леви к незнакомцу по-английски, совершенно обыденным тоном, словно Эрвин не стоял перед ним на коленях в грязи, удерживая его на весу. Словно его член не был во рту Эрвина. Полицейский ответил с грубым британским акцентом: — Черт, Аккерман, что я тебе говорил по поводу непристойного поведения в общественных местах? Леви убрал руку с затылка Эрвина и пренебрежительно махнул полицейскому — мол, свали — а у Эрвина перед глазами уже заплясали черные точки. Член Леви был все таким же твердым, и, кажется, стояк только усилился от этого маленького вмешательства, и он все так же безжалостно давил на заднюю часть горла. Эрвин застонал от бегущего по венам адреналина и нехватки кислорода, и Леви наконец отпустил его. Эрвин прерывисто хватал воздух влажными губами, чувствуя себя странно опустошенным.  — Ты в порядке? — мягко спросил Леви. Эрвин не мог говорить, только тяжело дышать, прижавшись к бедру Леви. Его переполняло обожанием, эндорфинами и легким отчаянием. Он кивнул. Уголки губ Леви чуть поползли вверх, он коснулся подбородка Эрвина, затем перевел взгляд на полицейского. Эрвин все еще удерживал его, хотя к данному моменту это скорее Леви сидел у него на плечах.  — Чем могу помочь? — спросил он полицейского, все еще на английском. Видимо, они друг друга хорошо знали. Мужчина даже не взглянул на член Леви у щеки Эрвина, влажный, покрасневший и все еще невообразимо твердый.  — Прекращай это дерьмо, Аккерман. Боже.  — Конечно, офицер.  — Я серьезно, а иначе я…  — Арестуешь меня, — протянул Леви и подмигнул Эрвину. Эрвин мог только безмолвно смотреть на него снизу вверх, все так же стоя на коленях на земле. Руками он продолжал сжимать бедра Леви. — Ага, конечно. Эрвин рассеянно удивился, что они продолжали говорить по-английски, но мысль быстро пронеслась в голове и так же быстро вылетела, ни за что толком не зацепившись. Леви был таким вкусным, чистым и теплым, и кожа так приятно пахла мылом… Эрвин хотел его отчаянно, лихорадочно. Он потерся носом о член, все еще поразительно твердый даже во время разговора. Леви зашипел от неожиданности, издал смешок, коротко дернул Эрвина за волосы.  — Потерпи, — протянул он будоражаще низким голосом. Леви убрал ноги с плеч Эрвина, выпрямился, небрежно засунул член в штаны — Эрвин все еще видел головку, и линии поджарого живота, и наливающийся синяк на бедре, оставшийся от пальцев Эрвина…  — Или арестуй меня, или проваливай. — Акцент Леви стал более тягучим, и все в нем было вольготнее, расслабленнее. Эрвин чуть не растаял прямо на месте. Это из-за него, это он с ним сделал. — В этот раз ты не можешь смотреть. Он мой. Твой… Раздался странный гортанный звук, почти что раненого животного, и по тому, с какой неловкостью полицейский откашлялся, Эрвин понял, что звук этот издал он сам. Леви шикнул на него и провел рукой по его волосам. Эрвин просто не мог не закрыть глаза от этой ласки, от смутного выражения привязанности на лице Леви. Эрвин все еще стоял на коленях; Леви сжал его плечо, после чего повернулся к полицейскому. Тот смотрел на Эрвина со странным любопытством, словно поведение Леви по отношению к Эрвину сбивало его с толку. Полицейский сделал шаг вперед, вытянул руку… …сжал локоть Леви, сказал что-то тихо на французском. Эрвин ничего не понял, но ему это все равно не понравилось. Он встал даже прежде, чем мозг успел обработать команду, и вся его приторно-сладкая нежность отошла на задний план; на передний вышла только одна мысль: не смей прикасаться к моему Леви. Глаза полицейского комично округлились, когда он увидел Эрвина во весь рост, брови поползли вверх. Леви просто смотрел, бесстыдно покусывая губу, пока взглядом окидывал Эрвина с головы до ног. Уголки рта опять приподнялись в усмешке. Полицейский отпустил локоть Леви и поспешно отступил, перейдя на английский: — Эй, расслабься. Эрвин ничего не ответил, только сложил руки на груди и встал перед Леви. Он все еще чувствовал магнетическое притяжение мужчины у него за спиной. На языке остался его призрачный вкус, и Эрвин до боли жаждал ощутить его снова. Колени болели. Каменный член болел. Сердце болело. Как смел этот коп мешать ему прикасаться к Леви. Эрвин опустил руки, сжал в кулаки, но тут вмешался Леви, взяв один из кулаков в ладони и опять шикнув.  — Эрвин, забей. Полицейский снова посмотрел на Леви, взгляд скользнул по неприлично расстегнутым штанам и обратно на лицо. Он махнул в сторону Эрвина с недоверчивым выражением и спросил: — Серьезно, вот этот мужик? Леви закатил глаза. Эрвин наконец обрел голос, слегка хриплый от истерзанного горла (и от мысли об этом член опять шевельнулся), и выдавил: — Не смей его трогать. Он смотрел на полицейского долго, пристально, чтобы точно донести свою мысль. От Эрвина не укрылся тон, каким тот разговаривал с Леви, язык его тела, эманировавшая в них интимная близость. Они знали друг друга. Эрвин смотрел и смотрел, а желудок сжимало от собственнического желания. Не смей его трогать. На мгновение полицейский выглядел до странного обиженным, затем сжал зубы и посмотрел на Леви.  — В следующий раз я тебя точно арестую, Аккерман. Леви молча показал ему средний палец. Эрвин смотрел вслед удаляющейся спине мужчины.  — Пошли, — позвал Леви, схватив его за руку и потянув к двери буквально в трех шагах от них. — Я тут живу. Эрвин поднялся за Леви по узкой лестнице. Огляделся.  — Ты живешь над боксерским клубом? — спросил он. Леви посмотрел на него через плечо, рукой нашаривая дверную ручку.  — Разумеется, — ответил он таким тоном, будто Эрвин задал самый идиотский вопрос на свете. — Это мой клуб. Он открыл дверь, Эрвин последовал за ним, но почти сразу же замер, как вкопанный. Квартирка пропиталась запахом Леви. Звуки ночного города едва долетали внутрь, приглушенные толстыми окнами. Это жилище не было похоже на дом у океана, в котором по всем углам были небрежно разбросаны их вещи, как и не было похоже на казармы, где у них обоих не было ничего, кроме разве что оружия. Спальная комната выглядела обжитой; она была небольшая, но уютная, и, к полному неудивлению Эрвина, очень чистая (и опять Эрвина поразило то, как хорошо он знал Леви, помнил мелкие детали вроде повернутости на чистоте, словно знал об этом всю жизнь). Почти все стены были голыми, за исключением одной, полностью увешанной декоративными ножами и мечами. Рядом с кроватью висела боксерская груша, а на прикроватном столике лежала книга Жан-Поль Сартра и необычный бирюзовый камень, к которому Эрвина странно тянуло. Он взял его в руки, и где-то в затылке заворочалось смутное воспоминание. Он повернулся к Леви. Тот разглядывал Эрвина и камень с непонятным напряжением. И, прежде чем Эрвин мог задать вопрос, Леви заговорил первым: — Я не знаю, зачем его купил. От теплой ладони камень нагрелся. Эрвин рассеянно поглаживал его большим пальцем. На ум неожиданно пришел нож, который сделал Леви в доме у океана, с ручкой, инкрустированной бирюзой; а еще он вспомнил о галстуке-боло с камнем бирюзы, который Эрвин носил только в своих худших кошмарах. Этот камень принадлежал ему.  — Я… — сипло начал Эрвин, замолчал. Сглотнул. — Давно он у тебя? Леви пожал плечами, но небрежность жеста свелась на нет из-за невыносимо пристального взгляда. Он почти не моргал, когда сказал: — Пятнадцать лет, или около того. У Эрвина земля ушла из-под ног. Он положил камень обратно на столик и за секунду пересек комнату, подходя к Леви, прежде чем он мог сказать какую-нибудь глупость вроде: "Ты пятнадцать лет спал рядом со мной", или "Я бы сдвинул земной шар ради тебя", или "Твое лицо — это все, что я хочу видеть всю оставшуюся жизнь". В этот раз, пока они целовались, поначалу Леви был нежен. Губы были мягкими и теплыми, а зубы едва задевали нижнюю губу Эрвина, и Эрвин хотел раствориться в нем полностью, до последней молекулы. Нежность продлилась недолго. Леви ухватил Эрвина сзади за шею, потянул вниз, словно бы разозлившись, из горла со свистом выходило почти рычание, настораживающе сильные пальцы одной руки сжали шею Эрвина, а другой — ворот его рубашки. В доме было нереально тихо, и все это походило на очередной сон, и от этой мысли Эрвину стало так страшно, что закружилась голова, и он отстранился, руками упершись в мускулистую грудь.  — Леви…  — Знаю, — откликнулся он, закрыв глаза. Лбом он уперся в грудь Эрвину, и его волосы пахли невообразимо вкусно — чаем и мылом. Они простояли так очень долго. Эрвин боялся задавать вопрос и одновременно боялся так и не узнать ответ. Что, если мы просто еще не проснулись? На плечах Эрвина пальцы Леви сжались в кулаки, и он наконец взглянул ему в лицо. — Это реальность, — глухо прорычал Леви, и в лице его читалась такая железобетонная уверенность, что Эрвин даже смог сделать глубокий выдох.  — Не сон, — прошептал он Леви в макушку, так тихо, что слова были едва различимы. Леви трясущимися кулаками несильно ударил Эрвина в грудь три раза, будто бы в дверь стучался, и Эрвин почувствовал, как его сердцебиение подстроилось под ритм. Леви поднял голову. — Не сон. Эрвин сделал рваный вдох.  — Хорошо. Он подхватил Леви на руки, бросил на кровать, и тот протестующе вскрикнул.  — Не швыряй меня, — проворчал он, но у него все равно встал — Эрвин отчетливо это видел. Эрвин расплылся в широкой ухмылке и наклонился за очередным поцелуем, навалившись на Леви всем телом, прижимая его к матрасу, словно боялся, что иначе тот исчезнет. Он чувствовал, как губы Леви растянулись в улыбке, и отчаянно захотел ее увидеть — из Леви всегда так сложно вытягивать улыбки… Но для этого у него еще будет куча времени. Леви отстранился, чуть отполз назад, чтобы стянуть футболку и бросить в угол, — и Эрвин пораженно замер, окончательно потеряв голос при виде его обнаженного торса. Такой крепкий, мускулистый, испещренный шрамами, и бледный, и поразительно красивый. Татуировки на фоне бледной кожи казались абсолютно черными. У Эрвина отвалилась челюсть. Леви вскинул бровь, закатил глаза и принялся сдирать с Эрвина рубашку, бормоча себе под нос что-то вроде «все приходится делать самому». Поразительно, как легко им все давалось, как быстро они подстроились под один ритм; Эрвин даже не успел толком осознать, что происходит, а уже вводил в Леви два перепачканных смазкой пальца. Понимание было подобно удару под дых, и он укусил Леви за подбородок, потом за горло, за ключицу — с такой силой, что лежащего под ним Леви пробила дрожь. Эрвин хотел поглотить его, полностью, без остатка, чтобы от них обоих ничего не осталось. Желание утонуть в нем всей душой было почти невыносимым. "Мой", — подумал Эрвин, впиваясь зубами в шею Леви, проходясь языком по бешено бьющейся артерии, и добавил еще один палец. Костяшки пальцев Леви захрустели от того, с какой силой он сжимал простыни одной рукой, а другой прикрывал лицо, словно не хотел, чтобы Эрвин его увидел. Он тихо матерился, темные волосы у висков слиплись от пота. Эрвин принялся целовать его по линии волос, и Леви сделал глубокий прерывистый вдох.  — Эрвин… Кто-то из них издавал тихие срывающиеся звуки, явно от переизбытка эмоций, и Эрвин думал, что это был Леви, но вот последний заговорил, и Эрвин понял, что это был он сам. Он почти всхлипнул в шею Леви, настолько переполненный и нежностью, и отчаянием, что мог только повторять снова и снова его имя. Леви наконец отнял руку от лица, посмотрел прямо на Эрвина, и тот почувствовал, как от этого взгляда распадается на части. Тёмные, до жути красивые глаза чуть поблескивали, а зрачки расширились настолько, что почти без остатка поглотили серую радужку. На щеках алел легкий румянец, кончик носа тоже порозовел, и такого Эрвин ещё никогда не видел, ни в одном сне — ему тут же захотелось прикоснуться к розовому пятнышку свободной рукой. Под кончиками пальцев кожа Леви была такой горячей, что у Эрвина побежали мурашки. Глядя на него в упор, Леви снова произнёс его имя, и Эрвин чуть не рухнул прямо на него — все мышцы грозились одномоментно обмякнуть. Он ещё никогда не испытывал такого перегруза эмоциями. И внезапно перед глазами мелькнула картинка, словно бы сон наяву: Они были в казарме; Леви, чьё тело испещряли душераздирающе длинные шрамы, зажал себе рот кулаком, пытаясь подавить стоны, пока Эрвин засовывал в него два пальца. Свечи почти догорели, бледный серп Луны едва серебрился за окнами. Завтра один из них умрет. Они оба это знали. И все равно Леви спрятал лицо в сгибе локтя, когда Эрвин наклонился к нему, чтобы поцеловать. Эрвин потрясённо выдохнул, и картинка сменилась: он стоял на коленях в ногах Леви, его трясло, а Леви просто на него смотрел. Снаружи на океан обрушивался шторм, сотрясал окна, и в этот же момент Леви потянул Эрвина за волосы. Где-то в задней части горла саднило почти отчаянное желание доставить ему удовольствие, и это же желание прошивало насквозь тело, нависшее над Леви в квартире в Париже. Эрвин слышал неистовые и разбухшие от шторма волны, разбивающиеся о берег. Перед глазами проносились обрывки воспоминаний, ярче, чем в любом его сне. Леви, целующий его в макушку и уже вошедший в него; Леви, весь в крови, шепчущий молитвы Эрвину в шею; Леви с поседевшими висками, медленно, почти лениво ложащийся на Эрвина и беззвучно смеющийся, — все их жизни словно сошлись в одном моменте, пока они занимались любовью сквозь время и пространство в одной гигантской мультивселенной. Эрвин закрыл глаза и тихо спросил: — Ты чувствуешь это? Леви рассмеялся. Он рассмеялся, и Эрвин уже готов был поверить, что он умер, потому что у него просто не могло быть всего этого, не могло быть все так хорошо.  — Шторм надвигается, — прошептал Леви низко, с обволакивающим акцентом, а между тем ночное небо Парижа было кристально чистым. Но Эрвин все ещё чувствовал запах дождя и океана. Леви нетерпеливо заехал пяткой ему между лопаток, закрыл глаза и чуть приоткрыл губы, когда Эрвин задел особо чувствительную точку внутри. Эрвин никогда еще не видел ничего прекраснее. Не выдержав, Леви прошипел так, словно слова и дыхание давались ему с большим трудом:  — Baise moi. В этот раз в переводе не было нужды. С подрагивающими от нетерпения пальцами он натянул презерватив, щедро налил смазки — даже слишком щедро, и Леви скривился, увидев, во что превратились простыни. Но в следующий момент все это не имело никакого значения, потому что Эрвин вошел сразу на всю длину, и глаза Леви закатились, а влажные алые губы удивленно округлились, и казалось, что вся жизнь Эрвина вела именно к этому моменту. Поначалу это было попросту невыносимо. Внутри Леви был таким узким и горячим, что у Эрвина натурально начала отъезжать крыша, и только тихое раздраженное фырканье Леви привело его в чувство.  — Ну же, — задыхаясь, выстонал он, заливаясь румянцем до самой груди. И повторил, уже на английском: — Трахни меня. Эрвину потребовалась еще пара секунд, чтобы утихомирить мысленный шторм в сознании, абстрагироваться от слившихся в одно пятно воспоминаний о сотнях рук на его теле (рук Леви) и сотнях губ (которые тоже принадлежали Леви). Одно крошечное движение — и его тело развалится на куски. Леви издал нетерпеливый звук, закинул ногу за спину Эрвина, другой уперся в кровать и подался вперед, меняя их местами, пока Эрвин все еще был внутри него, и устраиваясь у него на бедрах. У обоих сбилось дыхание от столь неожиданной смены положений.  — Слишком медленно, — сказал Леви, но в голосе переплелось столько эмоций, что это скорее было похоже на рваный выдох. Эрвин рассмеялся, и вибрация от смеха, прошившая обоих, заставила его схватить Леви за бедра и охнуть, выгибаясь и проходя еще глубже. Мгновение Леви смотрел на него, уголки губ опять чуть приподнялись, но затем он опустил одну руку на грудь Эрвина, а другой ухватил его за волосы. Он тянул до тех пор, пока голова Эрвина не откинулась назад, после чего наклонился и укусил в шею. От угла наклона Леви тяжело выдохнул, хватка в волосах Эрвина стала почти болезненной. Член же был просто каменным, и Эрвин едва мог дышать, а Леви все сильнее сжимал его бедрами и коленями, и, о боже, он сейчас откинется прямо на месте… Рука Леви переместилась к ложбинке на горле, с силой нажала, используя ее как точку опоры, пока он методично скользил по всей длине члена Эрвина, выпуская его из себя полностью и тут же насаживаясь снова, с такой сосредоточенностью, словно это было самое важное занятие в мире. Эрвин не мог дышать. Он не мог двигаться, не мог говорить — рука Леви в его волосах была ярким пятном боли, между тем как остальное тело плавилось, таяло, впечатывалось в матрас со всей силы, пока Леви поднимался и опускался, снова и снова. Эрвин не мог задушить вырывавшихся из горла всхлипов, вздохов и приглушенных стонов; он даже не знал, что мог издавать подобные звуки, а щеки Леви наливались румянцем, тело лоснилось от пота, и ухмылка его была такой бесстыдной, и это… это все было слишком. Эрвин потянулся к нему, пробежался по спине, выступающим позвонкам, прохрипел: — Леви, блядь, господи боже… Леви убрал руку с горла Эрвина и сунул два пальца ему в рот, все так же жестко держа за волосы. Замедлился, наклонился вперед, содрогнулся, когда член Эрвина внутри него сместился.  — Когда я сказал "трахни меня", — тихо сказал он Эрвину прямо в ухо, продолжая мучительно медленно делать плавные круговые движения бедрами, пот крупными каплями стекал с красивой жилистой шеи, — я имел в виду вот так. Он поднял почти весь свой вес и тут же опустился на член Эрвина до упора, и тот громко застонал, практически срывающимся голосом, заглушаемым пальцами Леви. Леви тихо охнул и продолжил: — Словно ты правда хочешь это сделать, понимаешь? Эрвин едва заметно кивнул, в ушах звенело. Он обильно смачивал пальцы Леви слюной и стонал, как распоследняя шлюха, и вид Леви, сидящего на его члене, выбивал из него всякий рассудок. В сознании промелькнула вспышка воспоминания, как Леви вот так же сидел на нем верхом в квартире в Нью-Йорке, солнце ослепительно лилось сквозь огромные окна и превращало серые радужки Леви в жидкую ртуть. В Париже Леви снова чуть склонил голову набок и прошипел сквозь зубы: — Эрвин. Эрвин одурело смотрел на него, разинув рот. Леви выглядел слишком собранным.  — Ты здесь, — сказал Леви, глядя на него пристально, напряженно. — Ты здесь, со мной. Прямо сейчас. Вот и все. Понимаешь? Эрвин кивнул и уже сам поменял их местами. Тихий вздох удивления, который издал уложенный на спину Леви, будет преследовать Эрвина до самой смерти.  — Понимаю, — ответил он низким голосом и закинул ноги Леви себе на плечи. Он почти с невозможной легкостью нашел его простату, и звук, сорвавшийся при этом с губ Леви, чуть не заставил его запнуться, сбившись с ритма. После этого им обоим было не до разговоров. Эрвин вбивался в Леви, пока тот не потерял всякое самообладание, пальцы на ногах поджимались, из приоткрытого рта вылетали бессвязные слова, чередуясь с отрывистыми вздохами. Невозможно, но внутри Леви стал еще туже, кожа разгорячилась еще сильнее, и он с такой силой вонзился ногтями в предплечья Эрвина, что тот почти уловил момент, когда его швырнуло к самому краю, в запределье.  — Лев… Леви заткнул его поцелуем, отчаянным, жарким, влажным, и Эрвин знал, что он этим подразумевал. Он обхватил рукой член Леви — непростительно игнорируемый все это время — провел по всей длине один раз, другой…  — Ох ты ж блядский… Эрвин даже не уловил, кто из них это сказал, потому что наблюдать, как Леви кончает, было, пожалуй, лучшим, что он когда-либо испытывал. Его глаза были закрыты, рот широко открыт, из горла вырывался блаженный высокий стон, и Леви закусил губу с такой силой, что та аж побелела, а сперма заливала руку Эрвина, его живот и грудь… Эрвин просто не мог ничего с собой поделать и кончил сразу же вслед за Леви, не в силах больше сдерживаться, толкнувшись бедрами, загоняя член настолько глубоко, насколько возможно, и глухо застонал во влажную шею Леви. Очень долго они просто лежали, не говоря ни слова. Эрвин расслабился, и оба прерывисто выдохнули, но вот Леви издал срывающийся смешок, и от этого звука сердце Эрвина готово было взорваться. Он прижал Леви к груди и лег, счастливо вздохнул, провел пальцами по темным волосам. Леви скорчил гримасу и наконец заговорил, хриплым и низким голосом: — Нам нужно в душ. Эрвин в ответ только хмыкнул и стиснул его сильнее. Они уснули прежде, чем Леви успел запротестовать.

***

Утром они собирались на завтрак, маневрируя вокруг друг друга в такой выверенной, спокойной манере, словно прожили бок о бок все свои жизни. Идя по улочкам Монмартра, они не касались друг друга. Не держались за руки. Но каждый их шаг идеально подстраивался друг под друга, и от этой синхронности Эрвину было блаженно хорошо.  — Аккерман! — позвал их продавец за прилавком и протянул два сэндвича. Леви кивнул, взял оба и передал один Эрвину. Эрвин непонимающе склонил голову, разворачивая бумажную обертку. — Почему все зовут тебя по фамилии? Леви пожал плечами, запихивая в рот сразу весь сэндвич. Он открыл дверь, придерживая ее чуть нетерпеливо, и Эрвин решил, что ответа уже не дождется. Однако спустя пару минут тишины Леви заговорил.  — Когда ты умираешь, — сказал он негромко, глядя прямо перед собой, — ты всегда произносишь мое имя. Леви. Это последнее, что ты говоришь. Эрвин видел свою смерть лишь один раз и не помнил толком этот момент. Он не сводил взгляда с лица Леви. Леви, кажется, намеренно на него не смотрел.  — Когда мне начали сниться сны, — продолжил он, — я не хотел слышать его ни от кого другого. — Голос Леви стал таким тихим, что Эрвин едва разбирал слова. — Оно только для тебя. Мое имя. Эрвин остановился, потянул Леви в узкий переулок и затянул в долгий поцелуй, не отпуская, пока боль в груди не утихла. Он обхватил руками шею Леви, переплел пальцы у него на затылке.  — Леви. Леви закрыл глаза, на лице боль мешалась с невыносимым облегчением. Эрвин провел большим пальцем по острой скуле, смахнул спадавшие на глаза темные волосы.  — Леви, — повторил он, и так много было вложено в одно это слово. Леви едва заметно вздрогнул, перевел дыхание. Когда он открыл глаза, они влажно поблескивали. Леви моргнул, отвел взгляд, негромко прочистил горло. Эрвин знал, что в итоге сможет рассказать Леви все — не сейчас, но потом. Он никуда не спешил. В конце концов, у них впереди все их жизни.