Осознанные сны

Пять. Леви поймал себя на том, что ведёт обратный отсчёт, и пролетающие секунды настораживали все больше и больше; он был как кролик, почуявший неладное и навостривший уши. Он не понимал, что именно его напрягало, но не мог унять это странное ощущение, зудевшее в сухожилиях рук, в подушечках пальцев. Что-то надвигалось. Наверное, то же происходило с листьями, сворачивающимися за мгновения до настигнувшего их ливня. Четыре. Вечерний Париж был мрачен и немноголюден. Леви пытался сосредоточиться на книге, но уже в восьмой раз перечитывал одно и то же предложение. Nous ne sommes nous qu'aux yeux des autres et c'est à partir du regard des autres que nous nous assumons comme nous-mêmes. Взгляд все время соскальзывал со страницы на бирюзовый камень, лежащий на прикроватном столике, словно тот исчезнет, растворится в небытие, если Леви не будет все время на него смотреть. Nous ne sommes nous qu'aux yeux des autres et c'est à partir du regard des autres que nous nous assumons comme nous-mêmes. Странное чувство забиралось под кожу, за глазницы, пускало корни где-то внутри, и каждый раз при взгляде на камень Леви одолевала невыносимая тоска, от которой сжималось сердце. Три. Опять Сартр. Леви провел пальцем по напечатанным словам. Камень лежал совсем близко к его подушке, словно хотел дотянуться до своего хозяина. Леви чувствовал, что душа его была уже не здесь; она была далеко, где-то в прошлом, а тело словно бы висело на волоске над пропастью, опустошенное. Словно он едва ли существовал в этой реальности. Два. На улицу. Ему нужно на улицу. Леви встал, намереваясь выйти за дверь, но обнаружил себя стоящим перед столиком с бирюзовым камнем, как будто в трансе. Леви провёл пальцами по холодной поверхности, почувствовал странный толчок, как если бы его подтолкнули в спину. При прикосновении к камню в желудке скрутилось что-то неприятное — и страх, и настороженность, и осознание — то ли себя, то ли чего-то ещё. Или и того, и другого. Один. Леви толкнул дверь, вышел на прохладный воздух. Свет от уличных фонарей мягко рассеивался на асфальте. Дальше по улице кто-то с кем-то ругался. Но вот мимо него прошёл мужчина, и весь мир Леви сузился до биения собственного сердца, которого он раньше совсем не замечал. Nous ne sommes nous qu'aux yeux des autres et c'est à partir du… Мужчина посмотрел на него, что-то сказал. Или Леви сказал. Ему было сложно различить, чьи это слова, биение чьего сердца. Где он, кто он. Эрвин. И в ту же секунду, как Леви произнёс имя, что-то неистовое расцвело в груди, словно виноградная лоза обвила и сдавила легкие. На чистом инстинкте он знал, что, если сейчас отвернется от Эрвина, то исчезнет навсегда, погаснет, как перегоревшая лампочка. Возможно, они погаснут вдвоем. "Пожалуйста, — думал он с заполошенным отчаянием, — пожалуйста, не своди с меня взгляда". Спустя маленькую вечность, когда они уже лежали в постели, Эрвин повернулся к нему, коснулся виска, и от этого простого жеста мир окрасился в новые цвета, и даже просто смотреть на это было невыносимо.  — О чем ты думаешь? — тихо спросил Эрвин бархатным голосом. Тысячи лет назад воздух был создан на Земле лишь для того, чтобы переносить этот волшебный голос. Леви не мог сказать вслух: "Я думаю, что, если ты отвернешься, я исчезну". Он не мог сказать: "Мне кажется, мы настолько созданы друг для друга, что просто не можем существовать без прикосновений". Так что вместо этого Леви пожал плечами, вперил взгляд на облупившуюся краску на потолке и выдал единственный честный ответ, на какой был сейчас способен: — О квантах. Эрвин повернулся к нему всем телом, ладонями провел по его ключицам — едва касаясь, но все равно в этом жесте была заключена несоизмеримая опасность. Эрвин мог бы одним движением переломить Леви, словно веточку. — Квантах? — Угу. Эрвин сдвинулся, не желая отпускать его. От него веяло неописуемым теплом. Леви вдруг осознал, что дрожал от холода почти всю свою жизнь. Теперь ему не было холодно.  — Ох, — выдохнул Эрвин, очень тихо, как если бы говорил для себя. Леви почувствовал, как губы складываются в улыбку. Конечно же, Эрвин понял.  — Quod erat demonstrandum? Что и требовалось доказать? — спросил Эрвин с убийственной проницательностью, когда Леви прижался к нему покрепче, все так же глядя в потолок. Леви кивнул. Он был весь липкий от пота, но уже было так поздно, и он так вымотался, и с душем вполне можно повременить. Леви всегда просыпался ранним серым утром, между снами, всего на несколько минут. Кажется, Эрвин проснулся одновременно с ним. Конечно же, Эрвин проснулся одновременно с ним. По-другому и быть не могло. Теплый, до боли знакомый запах Эрвина впитывался в простыни Леви. Он не мог представить, что ему еще когда-нибудь будет холодно. Ему казалось, он вспыхнет чистым пламенем от жара лежащего рядом тела, и все равно не сдвинулся ни на дюйм. Наоборот, он придвинулся поближе, положил руку на грудь Эрвина, почувствовал ровные удары сердца.  — Ты думаешь о том, как кванты могут существовать лишь при взаимодействии друг с другом, — сказал Эрвин, утверждая, а не спрашивая. Леви кивнул — Эрвин, на чьем плече он сейчас лежал, почувствует движение.  — Понятно. И Леви знал, что ему и правда было понятно.  — Я тоже об этом думаю, — тихо сказал Эрвин. Он притянул Леви поближе, пробежался пальцами по разгоряченной обнаженной спине. Леви поймал себя на мысли, что происходящее вполне могло оказаться сном. Но если они никогда не проснутся, решил он, то разница между сном и реальностью не имеет никакого значения. "Я бы умер, если бы ты ушел сейчас", — подумал Леви, и он знал, что Эрвин чувствовал то же самое. Он не стал озвучивать эту мысль и только сказал: — Подвинься, я сваливаюсь. Эрвин посмотрел поверх него на край кровати и фыркнул.  — У тебя еще полно места.  — Неправда. Ручищи Эрвина стиснули его сильнее и потянули на себя так, что Леви оказался лежащим на Эрвине. Леви фыркнул, но в итоге решил, что слишком устал для споров и молча положил голову ему на грудь. Из Эрвина вышла неплохая лежанка. Тёплая, удобная. Безопасная. Они даже дышали в унисон. Леви ещё никогда ни с кем не был так близок. Ему было бы проще простого растаять, раствориться в Эрвине. Леви устроился поудобнее, упершись коленом в матрас между ног Эрвина.  — А здорово так лежать, — сонно пробормотал Эрвин и сжал Леви покрепче, словно боялся, что эти слова могли его спугнуть. Леви уткнулся лицом в грудь Эрвина и глухо ответил: — Спи давай.  — Мхм. Он уже почти уснул, когда голос Эрвина, тихий, едва различимый, разлился в темноте. — Как думаешь, что нам теперь будет сниться? Леви пожал плечами. На него внезапно накатил страх снова увидеть, как Эрвин умирает. Эрвин опять начал рисовать успокаивающие круги на спине Леви, легко, почти невесомо, но словно бы с некоторой толикой любопытства очерчивая каждый позвонок.  — Леви, — выдохнул Эрвин, словно этого было достаточно, чтобы объяснить все, ответить на все вопросы, и после этого они практически одновременно провалились в сон, так и не расцепив переплетенных рук и ног. Леви очутился в доме на краю бескрайнего серого океана. Он видел это место лишь однажды, той ночью, когда Эрвин его трахнул, когда в голове проносились разрозненные воспоминания, когда до него долетал запах дождя и водорослей, а в глубине дома были различимы два знакомых силуэта. Счастливых и довольных. В уюте и тепле. В безопасности. Ему никогда не снился дом у океана. Почти все его сны были про смерть. Леви стоял в одиночестве на веранде, одетый в одну только рубашку, принадлежавшую, как он подозревал, Эрвину, с кружкой чая в руке и взглядом, устремлённым на волны. Океан отливал грязно-серым, ветер был холодным, порывистым — от него на глаза сразу наворачивались слёзы, а дощатый пол неприятно покалывал босые ступни. Но пальцы, сжимавшие кружку, были тёплыми, и румянец на щеках тоже ещё не сошёл, словно Леви только-только вышел наружу. В груди тоже было тепло, приятно невесомо, и ему понадобилась секунда-другая, чтобы понять: так ощущалось отсутствие страха. Веранда была уютной, с небольшой софой, садовыми качелями и стопкой покрывал. Свечи на столике совсем догорели, превратившись в бесформенные восковые кляксы. Было раннее утро, солнце только-только начало подниматься по небосклону, приятно согревая левую сторону лица Леви. Он понятия не имел, в какой части света находился дом. Леви простоял намного дольше, чем намеревался; пар, поднимавшийся из кружки, растворялся в холодном воздухе, пальцы на ногах начали всерьёз подмерзать, но в груди было все так же тепло. Из глубины дома, сквозь приоткрытую входную дверь до него донёсся голос Эрвина:  — Солнце? Желудок Леви ухнул куда-то вниз. Он стремительно развернулся, словно притянутый магнитом. Голос был ласковым и сонным. — Хотя бы носки надень, — приглушенно сказал Эрвин, и Леви поразился тому, с какой легкостью его губы растянулись в улыбке. Дверь привычно заскрипела, когда он толкнул ее, — с годами дерево неизбежно подточили солёные ветра. В гостиной было тихо и темно, только лениво помигивали лампочки на рождественской елке. Под ёлкой лежали подарки — их было намного больше, чем Леви ожидал. Из приоткрытого окна в спальне доносился рокот океана, и Леви пошёл на звук. Эрвин ещё не встал с постели. Его волосы были длиннее, чем когда-либо на памяти Леви, с завитками под ушами и серебристой сединой у висков. Он сонно улыбнулся вошедшему Леви, так и не разлепив глаза полностью. Леви только подумал, что ему ещё никогда не было так хорошо, как вдруг из-под одеяла вынырнула маленькая детская головка со светло-рыжими волосами. У девочки были огромные, искрящиеся, невообразимо красивые глаза, и все время мира застыло, пока Леви в них смотрел. Волосы торчали во все стороны, заплетенные в слишком короткие косички, а в руках девочка держала небольшую коробку, неуклюже завернутую в газету.  — С Рождеством, папочка! — радостно воскликнул ребёнок, и от звука этого голоса сердце Леви разбилось на миллион осколков и тут же снова склеилось в один орган. Эрвин положил руку ей на макушку и сказал тихо-ласково: — И? Дочь Леви обежала комнату задумчивым взглядом, очевидно, крепко задумавшись. На ее свитере были изображены рождественские колокольчики. На вид ей было не больше четырёх-пяти лет. Наконец ее лицо засияло, как лампочка, и она продолжила: — И с днём рождения! Улыбка Леви вышла настолько широкой, что разделила лицо пополам. У него ещё никогда не было такой улыбки. Леви сел на край кровати, и девочка забралась к нему на колени, продолжая тараторить с такой скоростью, что ей приходилось делать паузы в середине предложений, чтобы набрать воздуха.  — Папа говорит, сегодня особенный день, потому что… — Она сделала глубокий вдох, чтобы зачерпнуть побольше воздуха. — …Сегодня рождество, и твой день рожденья, и день, когда… — Девочка снова глотнула воздуха, задыхаясь от радостного волнения. — …Когда ты учерил меня, и это должен быть мой день рожденья тоже, потому что папа не знает, когда мой другой день рожденья, и теперь… — Еще один вздох. — …Мы должны делиться! Леви пересекся взглядом с Эрвином — его глаза были теплыми, ярко-голубыми и смеющимися.  — Учерил? — кое-как выдавил Леви. Голос слушался его с трудом, слова никак не хотели подбираться. Эрвин ответил поверх головы девочки: — У нас пока трудности со словом "удочерил". Девочка прикоснулась крошечными ладошками к лицу Леви. Кажется, руки самого Леви тряслись. Но он все равно обвил ими девочку, обнимая, прислонился спиной к груди Эрвина.  — Папочка сегодня странный.  — Изабель, так нехорошо говорить, — пожурил ее Эрвин, но сам вгляделся в лицо Леви и нахмурился.  — Солнце, ты в порядке? — спросил он, и опять Леви почувствовал разлившееся в груди тепло. Солнце.  — Я… Леви не знал, что ответить, и волны с шумом разбивались о берег, и холодный соленый ветер вырывался из окна и покрывал Эрвина мурашками, и их дочь, их дочь посмотрела на Леви и объявила: — Папочка сегодня совсем другой. Леви даже не успел осознать этого, а глаза уже подернулись влагой. Эрвин издал странно-задумчивый звук и потянулся к нему.  — Видишь сон, да? — негромко спросил он. Никто и никогда не разговаривал с Леви с такой незамутненной нежностью. Он молча кивнул, горло сдавило, на глаза все так же наворачивались слезы.  — Иди сюда, — сказал Эрвин, и Леви устроился рядом с ним, прислонившись к изголовью кровати, все еще с Изабель на коленях, чувствуя, как Эрвин теплым боком прижался к нему. Эрвин без слов подался вперед, поцеловал Леви в висок, затем так же поцеловал Изабель, и тугой узел тревоги в груди Леви начал медленно ослабевать. Изабель очень быстро уснула, даже несмотря на перспективу рождественских подарков, уже поджидавших ее под елкой. Она сползла Леви на грудь и пускала слюни на его рубашку. Леви еще никогда не испытывал такой безмерной любви, как в этот самый момент.  — Ты счастлив? — тихо спросил Леви, прежде чем смог поймать вопрос на языке. Он отметил, что его собственный голос звучал иначе. Эрвин посмотрел на приоткрытое окно, тихо усмехнулся.  — Все время, — ответил он, и на контрасте с прохладным воздухом его кожа казалась разгоряченной. Леви чувствовал соленые дорожки на своем лице. Интуитивно он знал, что этот Эрвин всегда пах бесконечным серым океаном. — Все время. Леви прижался ближе к мужчине, думая об Эрвине, оставшемся в его квартирке в Париже, о том, как, скорее всего, прямо сейчас переплетены их руки и ноги. Думал о том, как проснется и увидит его, прикоснется к нему, заговорит с ним. Думал о том, что всю оставшуюся жизнь сможет смотреть на любимое лицо. А затем Леви понял, что сможет смотреть на любимое лицо и в любой другой своей жизни. Он нежно провел пальцами по волосам дочери, вслушивался в рокот волн и размеренно дышал. Утром, проснувшись, он пойдет показывать Париж своему Эрвину. Он оставит этого Эрвина и их чудесную маленькую дочь другому Леви — тому, который помнил все их предыдущие жизни, который так рано нашел Эрвина и построил этот дом. С ним Эрвин и Изабель будут в надежных руках. И, наконец, Леви подумал о том, что ему пора перестать жить во снах, и решил по пробуждении тут же поцеловать Эрвина, пусть даже с не чищенными с утра зубами и всем прочим.  — Я тоже, — тихо сказал Леви Эрвину. И это было правдой.