Слабая концентрация

      Старая комната Люмин в доме матери встречает свою хозяйку затхлостью и прохладой. За три года она никак не изменилась, разве что казалась меньше, но так бывает всегда, когда возвращаешься куда-то спустя долгое отсутствие.       Те же две одноместные кровати у противоположных стен аккуратно заправлены голубыми покрывалами, то же огромное зеркало, покрытое слоем пыли, даже рисунки на стенах остались прикреплены разноцветными кнопками. Люмин снимает их не глядя, убирает на верх платяного шкафа.       — Не всё так плохо? — скорее спрашивает, чем убеждает мать — женщина под сорок, худая и высокая, — Скажи, если тебе будет что-нибудь нужно.       — Всё хорошо. Всё так, как я помню, — немного подумав, всё же говорит, — Но кровати… Я бы хотела их сдвинуть, чтобы сделать одну.       — Не говори глупостей, я куплю тебе новую, — хмурится и качает головой, — Ладно, мне нужно идти. Скоро смена. Чувствуй себя как дома, солнце, — они недоумённо уставились друг на друга. Милое прозвище прозвучало инородно. Люмин сама себе казалась инородной в этом доме.       Девушка кивнула, проводила мать до порога, что-то сказала ей на прощание, поднялась обратно по лестнице, считая ступени, — неосознанные механические действия. Комната детства всё ёще смотрится странно, даже жутко — как в ужастике про призраков. Правда, в случае Люмин это могли быть только призраки прошлого.       Она приехала в Стиллуотер, штат Миннесота, ещё вчера, но до сих пор не могла этого осознать. Буквально день назад привычный шум полного жизни Нью-Йорка сменился на гомон аэропорта, потом на гул работающих двигателей самолёта, ещё чуть позже на сухое приветствие матери и трение колес её подержанной тойоты камри о дорогу вдоль леса. Но теперь, в родном городе, Люмин настигла оглушающая тишина, прерываемая стуком капель об окно. Невыносимо.       Вздохнув, Привер присела на край своей кровати, провела рукой по прохладной ткани покрывала. Ёжась от мурашек, подумала о том, что нужно поискать обогреватель — мать предупреждала, что дом плохо отапливается. Интересно, так было всегда или Люмин просто не могла этого вспомнить? Решив не забивать голову пустыми вопросами, она спустилась вниз.       В каком-то смысле Люмин повезло с молчаливостью и замкнутостью Эрики Бейли, бывшей Привер, — её матери, потому что не приходилось выворачивать перед ней душу. Когда Люмин позвонила ей в час ночи, задыхаясь от слёз, прося приехать в Стиллуотер, Эрика без колебаний согласилась, спросила, не нужно ли купить билет. Убедившись, что не нужно, коротко попрощалась и сбросила вызов.       Мать Люмин всегда была человеком дела, а не слова. Это выражалось во всём: в её привычке говорить прямолинейно, не задумываясь, обидит ли она своей честностью, в цепком взгляде, даже в манере одеваться строго и классически. Раньше эти качества помогали ей оставаться не последним человеком в высшем свете Нью-Йорка, но теперь пугали детей, которые, увидев тяжесть светло-серых, почти прозрачных глаз, забывали о своих растяжениях, полученных на тренировке по футболу. Хотя даже с этими пугающе проницательными глазами она оставалась красивой женщиной со строгим лицом и статной фигурой, в каждом движении которой сквозила гордость и высокомерие, несвойственное обычной медсестре скорой помощи. Наверное, сохранялись замашки бывшей светской львицы.       Раньше Люмин созванивалась с ней каждые две недели, проводя десять минут в пустых разговорах о погоде. Где-то раз в месяц виделись в Скайпе, но в живую они встретились только вчера спустя три года расставания. Каждое лето после развода родителей Люмин приезжала сюда на летние каникулы, но постепенно находила причины оставаться в Нью-Йорке, не желая тухнуть в городишке с населением в двадцать тысяч человек. Эрика не обижалась.       Стиллуотер — место, где она родилась и провела детство, осточертело ей в четырнадцать, поэтому теперь, в семнадцать, она его совершенно не узнавала. Хотя, если честно, то и не пыталась узнать, глядя на пролетающие мимо окна машины дома расфокусированным взглядом по дороге из аэропорта Миннеаполиса.       Задумавшись, Люмин рылась на кухне, забыв об обогревателе. Пустое нутро холодильника печально освещалось слабой лампочкой.       «Наверное, не успевает готовить и ест на работе», — следующей мыслью Люмин против воли решила, что неголодна.       Слоняясь по дому без цели и ностальгируя, она всё-таки заметила в углу гостиной старенький обогреватель, шнур которого валялся по полу, выдернутый из розетки. Привер принесла его к себе в комнату, воткнула штепсель в стену — опять неосознанные действия. Сразу стало уютней от тихого шума прибора.       Люмин ещё раз осмотрела детскую. В голове пусто. Девушка снова села на край кровати, провела рукой по покрывалу, подумала о том, как же ей холодно.

***

      Обычно, насколько помнила Люмин, конец лета — конец каникул — в Стиллуотере выдавался тёплым и солнечным, радуя жителей последними лучами тепла уходящего лета и буйством красок листвы деревьев, как это обычно бывает в средних широтах Штатов. Все старались выбраться на берег Сен-Круа — реки, проходящей по территориальной границе Миннесоты и Висконсина, на левом берегу которой и обосновался городок, — чтобы позагорать или покататься на лодках, так как здесь они сдавались в аренду вдоль всего побережья.       Но в этом году как будто специально дождь моросил не переставая, а ветер швырял листья из стороны в сторону, забирался под куртку и дул в затылок, заставляя шею покрываться мурашками. Кеды промокали в лужах, которые под утро покрывались изморосью. Приходилось носить ботинки, купленные на барахолке за пять долларов, — Люмин не взяла с собой тёплой одежды. На самом деле, это было последнее, о чём она подумала, когда в спешке скидывала всё самое необходимое в рюкзак. А зря — не пришлось бы сейчас просить денег у матери на дешёвые джинсы и худи из полиэстера.       Время незаметно текло сквозь пальцы, прострация продолжала затягивать Люмин с головой. Девушка не знала ни какой сейчас день недели, ни число, сомневаясь даже в том, что на дворе конец августа, хотя желтеющие листья на деревьях перед домом говорили об обратном. Люмин потеряла свой телефон, скорее всего, в аэропорту, поэтому всё, чем она занималась, — это чтение старых томиков романов Стивена Кинга, которые в широком ассортименте пылились на чердаке — раньше отец их обожал. Она забралась туда сразу после её первого и последнего шоппинга, где, не примеряя, взяла несколько кофт, чёрные джинсы, оказавшиеся в итоге немного большими, и ботинки, которые Люмин намеревалась убить в лужах этой осенью. Хотя не то чтобы она собиралась часто выходить из дома.       Так проходили дни. Волосы, жирными светлыми патлами свисавшие над книгами, футболка в пятнах и растянутые шорты, взятые из шкафа матери, — Люмин не смотрела в зеркало больше недели. Она и раньше не особо заморачивалась о своём внешнем виде, но сейчас совсем забила на него, забываясь мрачными историями короля хорроров.       Мисс Бейли почти не видела дочь, пропадая на работе в больнице, оставляя ей порцию макарон по-флотски, купленную в столовой госпиталя, — Люмин умела растягивать её на четыре дня.       Привер всё устраивало. Но не устраивало её мать.       Около двух недель после приезда дочери Эрика твердо решила разрушить эту меланхоличную атмосферу, царившую в её доме.       Люмин сидела на кухне, держала в руках недавно начатое «Сияние» и без энтузиазма жевала сухие кукурузные хлопья, потому что молока хватило только на то, чтобы залить дно тарелки.       Никак не отреагировав на возвращение матери, она собиралась вернуться в свою комнату, чтобы продолжить чтение, но тяжёлый взгляд прозрачных усталых глаз остановил её.       — Люмин, я хочу поговорить, — только сейчас Привер заметила, насколько тёмные круги пролегли под глазами матери, — Я не знаю, что с тобой случилось и не буду давить на тебя — расскажешь мне, если захочешь. Ты уже взрослый человек и можешь сама решать свои проблемы. Но жить так, как живёшь ты, тоже нельзя. Когда ты собираешься возвращаться? — Эрика спросила со вздохом и села за стол напротив дочери.       Люмин почувствовала панику. Она не может вернуться.        — М-мам, я хочу быть здесь, с тобой, — тихо промямлив, уткнулась взглядом в тарелку, где плавали остатки расслоившихся от молока хлопьев.       Люмин не ожидала, что этот разговор настанет так скоро.       — Ну что за детский сад, — Эрика раздражённо провела рукой по лицу, сжав пальцами переносицу так, будто её терзала головная боль. Она всегда злилась подобным образом.       Больше всего женщина не любила детские капризы.       Если честно, Люмин только сейчас начала понимать, что мама права — она ведёт себя, как ребёнок. Свалилась на голову родительнице, которая вкалывает в местной больнице как проклятая, иногда поздно ночью уходя из дома, чтобы оказать неотложную помощь, пока Привер пребывала в апатичном состоянии и жалела себя. Спустя три года, что они не виделись, и две недели, что они жили вместе, Люмин ни разу не поинтересовалась жизнью матери, не спросила, как у неё дела, не поговорила с ней без взгляда в никуда.       Конечно, раньше они созванивались, но это не имело никакого значения. Люмин давно поняла, что у неё никогда не будет традиционных отношений мамы-дочки: они сильно отдалились за эти годы, став друг для друга скорее дальним родственниками. Но только сейчас Привер осознала, что Эрика без вопросов приняла сторону дочери, появившейся из ниоткуда, не отвернулась и заботилась о ней сейчас, пусть и по-своему. А они ведь даже не обнялись.       Люмин стало мучительно стыдно — до красных щёк. Это было первой сильной эмоцией, которую на испытала после своего возвращения в Стиллуотер.       Как будто внезапно разогнав туман в голове, Привер ещё ниже опустила голову, но на этот раз сказала твёрдо:       — Извини меня, что я так внезапно приехала к тебе без приглашения. Но я правда не могу вернуться, я расскажу тебе почему, но не сейчас. Я правда не могу вернуться, — Люмин повторилась, сделав акцент на последних словах, и продолжила, — На самом деле, я не настолько инфантильная, как ты думаешь. Я взяла все документы для перевода в местную школу, я хочу отучиться здесь как минимум несколько месяцев. Это первый год старшей школы — проблем не должно возникнуть. Я не буду больше себя так вести, извини меня ещё раз, — она всё же осмелилась поднять глаза на мать, — Пожалуйста, позволь мне остаться.       Эрика удивлённо подняла брови, но, смотря на прямой взгляд светло-карих глаз, только хмыкнула:       — Приятно видеть такую уверенность, — её лицо внезапно смягчилось, — Но мне всё равно придется позвонить твоему отцу и предупредить его. Не хочу, чтобы меня арестовали за кражу ребёнка, — она нахмурилась в задумчивости, видимо, представляя, как странно будет разговаривать по телефону с бывшим мужем спустя нескольких лет взаимного игнорирования.       — Не переживай, он сам купил мне билет. Можешь не звонить. Хотя я всё ещё не связывалась с ним после того, как уехала. Я где-то потеряла телефон, — закрыв от усталости глаза, Люмин откинулась на мягкую спинку стула, на котором сидела.       Внезапно её правой ладони коснулись тёплые шершавые пальцы матери. Девушка удивлённо посмотрела сначала на сцепление рук, затем на лицо сидящей напротив женщины.       — Как бы то ни было, я рада, что ты приехала. Оставайся здесь, сколько захочешь, — кроткая улыбка на усталом лице заставила что-то с болью треснуть в груди Люмин.       Сквозь гудящую тишину в голове пробился голос матери, стало теплее.       — Я тоже рада, что вернулась домой.