Солнечная сторона

Кагеяма лежит, прикрыв глаза. Он не спит и не бодрствует. Находится в каком-то пограничном состоянии, когда мысли в собственной голове звучат так громко, что хочется зажать уши ладонями. Но, увы, от ввинчивающихся в черепную коробку мыслей это не избавит. Поперёк груди Кагеяму обхватывает узкая ладонь Хинаты. Она, на удивление, довольно жёсткая и мозолистая. Пальцы у Хинаты испещрены какими-то мелкими шрамами и порезами. Кагеяма, конечно, с его не до конца зажившими костяшками ничуть не лучше. Но он почему-то думал, что руки Хинаты должны быть мягче и аккуратнее. Кагеяма вообще много чего себе надумал. И во всем ошибался. В первую очередь Кагеяма думал, что эта болезненная связь, сформировавшаяся за жалкие пару недель, притупится после близости. Искренне надеялся, что каждое пересечение условной границы будет утолять этот скручивающий внутренности голод. Страшно даже не то, что сейчас, лёжа с Хинатой бок к боку, кожа к коже, рука к руке, Кагеяма чувствует этот голод ещё сильнее. Нет, по-настоящему Кагеяму пугает то, что секс, который казался ему панацеей, способной потушить разгорающийся в груди пожар, явно ничего не исправит. И даже ощущается чем-то неправильным. Прошлой ночью, зарываясь пальцами в жёсткие волосы Хинаты, Кагеяма не мог избавиться от тяжёлого кома в горле. Целуя влажные припухшие губы, Кагеяма не мог перестать думать о том, что все идёт не так. Чем глубже становились поцелуи, чем тяжелее было у обоих дыхание, чем жарче становилось в комнате, тем больше Кагеяму... Знобило. Как при гребанной лихорадке. Хината тогда отстранился сам. Посмотрел мутным, расфокусированным взглядом и вопросительно приподнял бровь. Даже в этой ситуации в нем сохранялись какая-то извращенная невинность. — Я не могу, — вздохнул Кагеяма, принимая поражение. Он и правда не мог. Это неправильно. Это должно быть не так. — Ты не хочешь? — хрипло, нетерпеливо и слегка обскураженно спросил Хината. Разумеется, Кагеяма хочет. На физическом уровне — разумеется. Возбуждение было болезненно-острым, совсем не имеющим ничего общего с наслаждением. Но на уровне чувств Кагеяма хотел, чтобы все было совсем не так. Не попыткой унять ничем не заглушаемый внутренний голод. Не каким-то украденным последним шансом, за которым ад и неизбежность разлуки. Чтобы это было не заученным алгоритмом действий, десятки раз проделанных с кем-то другим ранее. Кагеяма хотел, чтобы от секса не знобило. Ему нужно что-то настоящее. Неторопливые ласки, делающиеся так, словно у них в запасе все время мира, а не пара часов, украденная у неотвратимости. Кагеяма не уверен, что Хината сможет это ему дать. И ещё меньше уверен, что сам он способен дать нечто подобное Хинате. Почему-то Кагеяме думалось, что после этой неудачной попытки секса Хината разочаруется, соберёт вещи и навсегда исчезнет из его жизни. Это было бы даже правильно. Это, возможно, спасло бы их обоих. Но Хината тогда, вернувшись в чуть более осмысленное состояние, в последний раз поцеловал его в губы. Скорее даже прикоснулся. Нежно и невесомо. А затем отстранился и рухнул на кровать. Кагеяма видел его топорщащуюся ширинку и не мог взять в толк, что вообще происходит? Хината должен понимать бессмысленность происходящего. Оставаясь, он лишь позволяет Кагеяме замарать его своей грязью и гнилью. Так почему? Зачем? Какой во всем этом вообще смысл? — Ложись, — мягко зовёт Хината. — Мы оба устали. И Кагеяма ложится. Но сон не идёт. В голове раз за разом прокручиваются яркими вспышками моменты этого вечера. Кагеяме кажется, что он в ловушке. *** А на утро на Кагеяму внезапно нападает романтическое настроение. Он добрых десять минут смотрит на спящего нелепого Хинату, обхватившего подушку на манер дакимакуру, и пытается унять странное ощущение в груди. Это не бешеный трепет и волнение. Кагеяме спокойно. Он, наверное, впервые за долгие годы чувствует умиротворение. Как будто Хината самим фактом своего существования прилепил на огромную черную дыру в сердце Кагеямы латку, которая, на удивление, сработала. Кагеяма чувствует себя нормальным человеком. Все тревожные мысли, бесконечным потоком роящиеся у него в голове, отступают на задний план. Сердце бьётся равномерно и спокойно. Все так, как и должно быть. И Кагеяма позволяет этому новому, непривычному чувству захватить себя целиком. Ему хочется сделать что-то, что вызовет у Хинаты смущение или дурацкую широкую улыбку. Но Кагеяма привык покупать, продавать и продаваться. Поэтому единственное, что приходит ему в голову — заказ продуктов для завтрака. Готовить он, вообще-то, не умеет. Но Кагеяма предполагает, что вполне способен сделать что-то вроде тостов. Когда Хината спускается на кухню, он обнаруживает Кагеяму у плиты, варящего кофе с максимально сосредоточенным видом. — Нихуя себе, — восхищенно выдыхает Хината. Он помятый после сна, кажущийся ещё меньше в одежде Кагеямы, потому что та больше на пару размеров, чем нужно, Хината похож на дом, которого у Кагеямы никогда не было. — Я делаю это первый раз в жизни, так что не могу гарантировать результат, — сердито заявляет Кагеяма, отводя взгляд в сторону. Он хотел увидеть смущение Хинаты, когда затевал все это, но не учел, что сам будет смущен. — Всё будет отлично, если ты дашь кофе вскипеть три раза, — миролюбиво заявляет Хината. Кагеяма не понимает, почему тот решил не проходиться по болевым точкам и не заявил что-то вроде: "Я думал, что такие белоручки как ты не знают, как пользоваться джезвой". Это было бы в крайней степени неловко. Кагеяма понимает, что ведёт себя как герой сопливой мелодрамы. Понимает, что своим нынешним поступком пробивает все, на чем, собственно говоря, держалась его личность. Осознает что со стороны такое поведение кажется или настораживающим, или нарочито клишированным. Поделать только ничего с собой не может. Он не был в детстве тем человеком, каким в итоге стал. И каким его знает Хината. Вся эта жестокость, властность и вечное истекание ядом не были частью его личности. Они нарастали медленно и постепенно. Просачивались под кожу с каждым новым заданием, выполненным для отца. И позже с каждой задачей, поставленной Укаем. Жестокость и жёсткость нарастали как хитиновый покров. Кагеяма был вынужден выучить язык мафии. Это был вопрос выживания. Но Хината каким-то непонятным образом вытаскивал из Кагеямы то, в существование чего он давно уже не верил и сам. Это делало Кагеяму уязвимым и глупым. Но Хината, перед которым эта болевая точка была открыта во всей красе, даже не думает туда бить. Он игнорирует странное поведение Кагеямы. Так, словно это что-то само собой разумеющееся. Не задаёт вопросов о том, откуда вообще в доме у Кагеямы посуда (хотя сам прекрасно видел, что раньше её не было). Вместо всего этого он с ногами забирается на стул и устраивается в какой-то немыслимой позе. — Зачем кипятить его три раза? — Не знаю, — Хината разводит руками. — По некоторым версиям это необходимо, чтобы жидкость равномерно вскипела и зерна отдали весь свой вкус. Но, как по мне, это просто красивый ритуал. Кагеяма ни черта не понимает. Но послушно приподнимает джезву над горелкой. А затем снова ставит её, наблюдая как на поверхности напитка появляются бурлящие пузырьки. Пахнет это весьма неплохо. Что ж, возможно, Кагеяма не совсем облажался. Он разливает кофе по кружкам, ставит их на стол и пододвигает к Хинате тарелку с тостами. — Надеюсь, у тебя нет аллергии на арахис. Хината отрицательно машет головой и довольно улыбается. Кагеяма вздыхает. — Ну и чего ты скалишься? — он огрызается почти инстинктивно. Кажется, что сладость их взаимодействия настолько сильная, что сахар вот-вот заскрипит на зубах. От этого Кагеяма чувствует себя скованно и неловко. Поэтому его инстинкты прорываются сами по себе. — Вот чего бы я не подумал, так это того, что ты цундере, — фыркает Хината. Кагеяма удивлённо вздергивает бровь. — Меня вообще не удивило то, что ты пытаешься быть милым. Но то, что ты это пытаешься скрыть — неожиданно. — Я ничего не пытаюсь скрыть, — глухо отмечает Кагеяма. — Я просто не милый. И не пытаюсь им быть. Минуты две они сидят в гробовом молчании. Вернее, это для Кагеямы оно гробовое. А Хината же, кажется, чувствует себя вполне комфортно. Наконец он расправляется с очередным тостом и не выдерживает. — Давай поговорим, — предлагает Хината. Очевидно, он не рецепт тостов спросить у Кагеямы собирается. — А ты точно учишься на юриста? С твоей манией к разговорам у меня ощущение, что ты подался в мои личные психотерапевты. — Я просто не люблю недосказанностей. Кагеяме хочется рассмеяться. Все их взаимоотношения — сплошная недосказанность. Хината буквально ничего не знает о Кагеяме, кроме пары разрозненных фактов вроде любви к волейболу. Это нелепо. — Я не знаю, о чем мы можем тут говорить. Я понятия не имею, как охарактеризовать происходящее. Если ты надеешься влезть ко мне в голову, то я тебя разочарую, я сам нихуя не понимаю. И у меня ни малейших идей насчёт того, что делать дальше. Хината вздыхает тяжко-тяжко. — Не можешь ты жить, ничего не усложняя, да? Все заморачиваешься и заморачиваешься по какой-то хуйне. Мне не нужен какой-то особый статус происходящему. Мне не нужны твои объяснения или признания. Мне хорошо. Тебе хорошо. Какая нахуй разница, как характеризуется происходящее или что делать дальше. Я другое хотел сказать. Хината делает паузу, будто подбирая слова. — Ты вообще границ не ощущаешь между приятно и неприятно? Привык терпеть дискомфорт и не обращать внимания? А если бы я вчера не заметил, что что-то идёт не так?! А по тебе, вообще-то, сложно, блядь, заметить, ты непрошибаемый и вечно ходишь с этим сложным ебалом. Вот если бы я не заметил, то ты бы что? Трахал меня со звериным упрямством, даже если не можешь и не хочешь? Вспоминал бы потом происходящее в виде флешбеков, от которых передергивает? Кому и что ты вообще этим доказывал? Это... Совсем не то, что Кагеяма ожидал услышать. Ему, по правде говоря, даже в голову не приходило, что он может остановиться. Этот ритуал был изучен до мелочей. Кагеяма был геем. Кагеяма нуждался в эмоциональной и физической разрядке. Но он так часто оставался после секса морально истощенным, что просто привык и смирился. — Ладно, — продолжает Хината. — Слушай, чел, я все понимаю. У тебя там какая-то пиздорезка в голове и не мне в это лезть. Я-то хочу понять и попытаться помочь, но тебе это не нужно. Окей, понято-принято. Но будет здорово, если ты не будешь наказывать себя мною, хорошо? Неприятно это получается. Если ты не хочешь секса, или я делаю что-то, нарушающее твои границы и так далее, то просто говори, долбоеб. Иначе я этого не пойму. Так работает коммуникация. — Ты только и делаешь, что нарушаешь границы, — усмехается Кагеяма. Но выходит как-то однобоко и совсем не весело. — Раньше это тебя не смущало. И Хината вдруг краснеет. Но не от смущения, как хотел Кагеяма, а от злости. — Да раньше я, блядь, думал, что ты меня ни на шаг ближе дозволенного не подпустишь. Что уж у тебя-то не личная граница, а личная стена, за которую хуй пролезешь. А у тебя, оказывается, вообще тормозов нет. — Да я просто тоже раньше думал, что ни на шаг ближе дозволенного тебя не подпущу, — внезапно для самого себя признается Кагеяма. Хината замирает. И что-то в его лице неуловимо меняется. — А теперь? — А теперь я, блядь, не думаю, — цедит сквозь зубы Кагеяма. — У меня осталась одна клетка мозга, отвечающая за всякую хуйню вроде заказа ебучей посуды доставкой для завтрака, который планировалось подать в постель! Кагеяма поверить не может, что сказал это. Он только что фактически... признался Хинате в своих чувствах. Наорав на него. Лицо Хинаты сначала становится растерянно-удивленным, затем неверящим, а потом в глазах появляется какая-то незнакомая теплота и нежность. Он перегибается через край стола и целует Кагеяму. И этот поцелуй не похож ни на один из предыдущих. В нем нет неловкости и паники как в том, что произошёл на колесе обозрения. Это не отчаянная попытка ухватиться друг за друга, как вчера. Хината целует Кагеяму медленно, тягуче. Словно теперь уверен, что у него есть на это право. Словно ему совершенно некуда спешить. Так, как Кагеяме и хочется. И на короткий миг это заставляет Кагеяму почувствовать себя полноценным и нормальным человеком. И, черт возьми, если эта связь с Хинатой в итоге станет для Кагеямы концом, то оно того стоило. *** Впрочем, в беззаботном настроении полного принятия неизбежности Кагеяма пребывает недолго. До конца его абсурдного отпуска остаётся всего три дня. И Кагеяма хотел бы провести их с Хинатой, полностью отдаваясь моменту. Но правда в том, что Кагеяма совершенно не такой человек. Он прекрасно осознает, что покончить с происходящим ему необходимо до конца отпуска. Ему предстоит оттолкнуть от себя Хинату, как бы больно это ни было. Это необходимо. Совершенно очевидно, что Кагеяма не сможет жить двойной жизнью. Не сможет вести дела мафии, а потом приезжать к Хинате, меняя в салоне автомобиля одну белую рубашку на другую. Потому что на первой, вот незадача, кровавые пятна. Хината — слабое место, которое Кагеяма не может себе позволить. А значит расставание неизбежно. И осознание этой неотвратимости отравляет все немногие дни, что есть у них в запасе. — Эй, ну ты чего? — ласково интересуется Хината, обвивая рукой торс Кагеямы. — Не хочешь на работу? — Вроде того, — не определённо отвечает Кагеяма. — Ой, это нормально после отпуска. Первые рабочие дни после перерыва всегда самые сложные. Кагеяме нечего на это ответить. Все-таки Хината понятия не имеет, о чем говорит. — Всё немного сложнее, чем ты думаешь, — зачем-то говорит Кагеяма. Вообще-то вот в это Хинату посвящать точно не стоило. Но чем дальше заходят их отношения, тем меньше Кагеяме удаётся контролировать то, что он говорит. — Так объясни, — беззаботно предлагает Хината. Кагеяма вздыхает. — Не могу, — он понимает, что должен дать какое-то объяснение, если не хочет раскрыться. — У меня контракт о неразглашении. Идея гениальная в своей простоте. Позволяющая не говорить ничего, не вызывая подозрений. — О, понятно, — делает какой-то вывод Хината. Разумеется, ошибочный. Но Кагеяма этого и добивался. Возможно, теперь Хината решил, что Кагеяма работает на спецслужбы. Пусть так и остаётся. Любой факт о Кагеяме, который мог себе вообразить Хината, лучше правды. — Можем поехать в кино, — предлагает Хината. — Какие бы ни были у тебя причины не хотеть возвращаться к работе, остаётся лишь сделать последние дни твоего отпуска максимально яркими. — И для этого ты решил выбрать поход в кино? — скептически интересуется Кагеяма. Это и правда странно. У него свой домашний кинотеатр, которым они с Хинатой успешно пользовались все эти дни. В чем смысл тащиться на улицу, покупать билеты и быть привязанными к строго конкретному времени. И, что раздражает Кагеяму больше всего, находиться среди людей. — Я знаю, что тебя бесят вопросы про психотерапию, — внезапно заявляет Хината. — Но у тебя прям явная клиника депрессии. Это не новость. Кагеяма с трудом подавляет вспышку злости и жмёт плечами. — Обычно у меня нет времени беспокоиться об этом. Это несущественно. Да и вообще, ты сделал вывод о депрессии, только потому, что я не горю желанием идти в кино? — Нет. Потому, что ты в принципе стараешься не выходить из дома. И чувствуешь себя ужасно некомфортно среди людей. Хината как обычно бьёт прямо в цель. Кагеяма даже не находится с ответом. Он равнодушен к своей жизни, его ничего не радует и не впечатляет. Кагеяма хотел бы никогда не существовать. Но даже если он признается во всём этом Хинате, ничего не изменится. Хината, впрочем, его затянувшееся молчание истолковывает по-своему. — Ладно, извини, — вдруг говорит он. — В конце концов, это твой остаток отпуска. И нет причин делать то, что тебе не нравится или приносит дискомфорт. Кагеяма невольно чувствует в этом горькую иронию. Вся его жизнь — дискомфорт. И если у него и нет на что-то причин, так менять это. Совершенно внезапно для себя Кагеяма говорит: — В таком случае сегодня я хотел бы побыть один. Он уверен, что Хината обидится. Может даже устроит сцену. А может и нет. Он какой-то чрезмерно понимающий. Но точно обиженно насупится. — Ладно, как скажешь, — легко соглашается Хината. — Напиши, когда захочешь увидеться снова. Когда, а не если. Сначала Кагеяму до крайности удивляет такая реакция. Но потом он вдруг понимает, что это он выставил дедлайн их отношениям. Хината же уверен, что всё не ограничится отпуском. И с его стороны такая уверенность вполне логична. Все их разговоры про то, что Кагеяма просто убивает время и использует Хинату, больше не кажутся правдой обоим. Кагеяма уже выставил обратный отсчёт до окончания их короткого романа. Но всеми своими поступками он говорит Хинате об обратном. Наверное, это подло. Намного более подло, чем молчаливое исчезновение или какая-то грязная игра. Всё было намного проще, когда Кагеяма не давал Хинате надежды. Хината же легко и расслабленно уходит в комнату собираться. Кагеяму тошнит от себя. Когда Хината заходит на кухню, Кагеяма сидит в той же позе. — Слушай, — Хината, уже вновь надевший своё очередное аляпистое худи, садится напротив. — Я не хочу на тебя давить. Но готов выслушать, если ты захочешь выговориться. Кагеяма качает головой. И тут же, противореча своим действиям, задаёт вопрос: — Зачем я тебе? Пожалуй, Кагеяма впервые ставит вопрос правильно. Если раньше он интересовался, зачем Хинате "всё это", как бы исключая себя из цепочки и имея в виду ситуацию, то теперь он импульсивно задаёт вопрос, на который реально хочет услышать ответ. Впрочем, ответ Хинаты иметь значения не будет. Ведь все причины, которые тот может назвать, будут построены на том, что он не знает правды. — В смысле? Хината выглядит растерянным. — Ну дело же вообще не в деньгах. А других причины быть со мной не существует. Я не самый здоровый человек. И выстроить со мной здоровые отношения просто невозможно. Ты ведь должен понимать, что надежда в таких ситуациях на то, что человек изменится, никогда не оправдывается. Хината задумчиво хмурится. — Слушай, я не собираюсь тебя спасать, если ты об этом. Я миллион раз уже сказал, что мне просто нравится проводить с тобой время. Ты проблемный? Так я тоже не святой. У каждого свои трудности, каждый справляется с ними как может. С тобой и правда непросто. Но и не тяжело. Мне нормально. И я вообще не вижу смысла ничего усложнять. Кагеяме вдруг хочется признаться. Вывалить на Хинату всё. Потому что Хинате нормально лишь до тех пор, пока он не знает о Карасуно и образе жизни Кагеямы. — Ладно, — мягко вздыхает Хината, когда понимает, что продолжать разговор Кагеяма не собирается. — Я поеду. Он в очередной раз перегибается через стол, целуя Кагеяму в щеку. — Буду скучать, — заявляет Хината и уходит. А Кагеяма впервые за всё это время разрешает себе задуматься: а действительно ли у него всё ещё нет смысла уйти из якудза? В том разговоре с Сугаварой он не лукавил, когда говорил, что не знает как жить иначе. Но... Каким-то неведомым образом Хината и правда показал ему ту жизнь, от которой Кагеяма раньше был изолирован. Пребывание в Карасуно обрекает Кагеяму на вечное одиночество. И раньше Кагеяму это вполне устраивало. Он был уверен, что это именно то, чего он заслуживает. Но теперь есть Хината. На секунду Кагеяма задумывается над тем, какой была бы его жизнь с Хинатой, если бы он всё же ушёл из мафии. Кагеяма представляет, как покупает новый дом. Тот, в котором они с Хинатой будут жить вместе. В котором ничто не будет напоминать о якудза и всеобъемлющем одиночестве Кагеямы. Меньше, но уютнее. В этом доме будет посуда, продукты в холодильнике и шкаф вместо гардеробной. В этом доме на полке будет небрежно валяться волейбольный мяч. По выходным или свободным вечерам Кагеяма будет пасовать Хинате. Кагеяма накупит себе худи и свитшотов. Не таких ярких, как у Хинаты. Но все же более свободных, чем душащие брендовые костюмы. Возможно, они даже заведут какого-нибудь питомца, о котором будут вместе заботиться. Внезапный телефонный звонок возвращает Кагеяму в реальность. Звонит Укай. — Перейду сразу к делу, — вместо приветствия говорит глава Карасуно. — Сроки немного сдвинулись. Груз прибудет послезавтра. Завтра я пришлю к тебе Сугавару, он введёт тебя в курс дела. — Понял, — сухо и равнодушно говорит Кагеяма. У него нет желания ни о чем спрашивать Укая. Он просто хочет, чтобы этот разговор кончился как можно скорее. Кагеяма вешает трубку, хватает со стола чашку и швыряет в стену. Посуда со звоном разлетается на мелкие осколки, а остатки кофе заливают кремовые обои, оставляя чёрное пятно. Кагеяма зол. Не на Укая, а на себя. Раздражает его даже не то, что он размечтался о совместной жизни с Хинатой, которого знает меньше месяца. Больше всего он злится на то, что действительно хочет той жизни, которую представил. Впервые за много лет чего-то на самом деле хочет. И его первая мечта оказалась несбыточной.