Цветущие ветки миндаля

      Постепенно приближался ужин. Я поставила синие ирисы в керамическую вазу, немного поправила цветы, будто надеясь, что они придадут комнате особую торжественность, и, наконец, вышла из своей спальни в гостиную. Просто, чтобы немного передохнуть… и мельком увидеть Марка, если он случайно окажется рядом.       Но в комнате никого не было. Только телевизор Sony гудел противным белым шумом, наполняя пустое пространство звуком, будто фон вечернего одиночества. Я подошла к кофейному столику, взяла пульт и отключила его. В комнате повисла тишина.       Со стороны кухни и столовой доносились негромкие звуки — стуки посуды, цокот крышек, негромкое позвякивание тарелок. Нос уловил тёплый, пряный запах печёных овощей с базиликом… Рататуй? Я невольно улыбнулась и тут же поспешила на кухню — хотелось узнать, почему ужин так запаздывает и кто сегодня готовит. Но стоило мне переступить порог столовой, как взгляд Марка встретился с моим.       Он сидел за столом, почти неподвижный, с газетой Sheffield Gazette в руках, и пил воду с долькой лимона. Его лицо было спокойным, даже немного усталым, но взгляд… В этом взгляде было что-то непонятное. Сдержанное, почти суровое. И в то же время — тёплое, будто тронутой печалью нежности.       Я не сразу поняла — поел ли он или просто ждал остальных. Но в тот момент это уже не имело значения. В его глазах отражалось слишком многое: то, о чём он никогда не скажет вслух, и, возможно, то, чего мне не суждено будет узнать.       Когда я вошла на кухню и спросила маму о сегодняшнем ужине, она с досадой сообщила, что основное блюдо — кролик в винной заливке — безнадёжно сгорел по вине невнимательной Полли. Пришлось в спешке что-то придумывать на ходу, и выбор пал на импровизированное овощное блюдо, собранное из остатков рататуя, который вообще-то готовили специально для Марка.       Оказалось, что мистер Блэйр уже давно поужинал, совершенно не дожидаясь никого. Услышав это, я почему-то сразу почувствовала непреодолимое желание вновь его увидеть. Не говоря больше ни слова, я развернулась и почти бегом направилась обратно, оставив маму и Полли разбираться с кухонным хаосом без меня.       — Добрый вечер, г-н Блэйр, — подойдя к нему, сказала я.       — Вечер добрый, г-жа Сеймур, — ответил он и даже не взглянул на меня, продолжая увлеченно что-то читать в своей газете.       Этот грубый жест в ответ повел меня на мысль о том, что быть может он и не хочет или не помнит о нашем разговоре сегодня утром про виниловые пластинки. Но мне непременно хотелось напомнить ему об этом.       — А вы помните про нашу с вами договоренность послушать «пэтов» сегодня? — Улыбнувшись, промолвила я.       — Да, помню, — Блэйр ответил так, словно хотел побыстрее отвязаться от меня.              — Ну так пойдёмте, пока у нас есть время. Я свободна, и вы, как вижу, тоже.       — А ужин с семьёй? — он кивнул в сторону кухни, откуда доносились голоса.       — Я уже перекусила.       Он сложил газету и положил её на стол. Вздохнул — глухо и тяжело. На нём были светлые хлопковые брюки и простая белая рубашка, поверх которой свободно лежал кардиган из трикотажа горчичного цвета. Его облик в этот момент казался особенно уютным, но в нём сквозило что-то тоскливо-осеннее — как будто он пришёл из дня, где всё уже заканчивается.       Вместе мы последовали на чердак. Шаги Марка были мягкими и почти бесшумными, однако сила его огромного веса и туловища отражалась на домашнем паркете, отчего тот слегка поскрипывал. Всю эту неделю мне помнился этот тип шага, когда кто-то поднимался со скрипом по лестнице и шел на балкон или проходил мимо арки, ведущей в гостиную. Значит я была права, что это был Марк. И ещё я догадывалась, что это именно он по вечерам иногда раздавал негромкий, почти рассеянный напев. Кто-то словно невзначай мурлыкал себе под нос какую-то неуловимую мелодию: будто бы джаз, а может, старую английскую песню. Напев звучал неуверенно, с паузами, но всегда с лёгкой грустью, и каждый раз я ловила себя на мысли, что так напевать мог только он.       Я отперла дверь, и мы вошли в комнату. Она была просторной и выделялась большим открытым окном на потолке, через которое виднелось звёздное небо. Рядом с кроватью стоял мой рабочий стол, сделанный из дуба. На нём лежали стопка учебников и художественных книг, а также керамическая ваза с ирисами. У подоконника обычного окна размещался виниловый проигрыватель — ради него, собственно, и пришёл мой гость. Рядом стояла небольшая картонная коробка, в которой хранились не только пластинка Pet Shop Boys, но и ABBA, и другие культовые группы 80-х и 70-х, которые слушал мой отец, да и я сама.       Осмотрев комнату, лицо Марка немного расслабилось — было видно, что его удивляет уют и атмосфера.       — А вот и диски, — я взяла в руки пыльную, большую коробку с винилом и поставила её на стол прямо перед ним. Марк всё ещё поглядывал на потолочное окно и ирисы в вазе.       — Ого, — он отвлёкся от созерцания и посмотрел на коробку. — Вот он, «Please», с обложкой и… автографами?       — Да, — улыбнулась я. — Я получила их на маленьком концерте в Глазго в прошлом году.       Марк вытащил из коробки белоснежного цвета альбом с Крисом и Нилом, и сам автоматически поставил винил стороной Б, установив головку звукоснимателя с иглой. Почему он это сделал? Обычно все начинают слушать с лицевой стороны.       Винил, как ни странно, начался с песни «Later Tonight», а не с привычной «Tonight is forever», с которой начинали слушать все. Мне непременно хотелось узнать у него, что такого в этой песне, что он решил начать именно с неё.

You wait ’til later

’til later tonight

You wait 'til later, 'til later

’til later tonight

      Музыка и посыл песни с самого начала были весьма грустными. Когда заиграла мелодия 80-х годов, Марк полностью погрузился в неё и о чем-то задумался. Я предложила ему сесть на мою кровать, на что тот согласился, а сама села на стул и оперлась на спинку.       Мистер Блэйр тихо сидел на краю кровати, долго глядя на крутящуюся пластинку в проигрывателе. Его глаза блестели, и было заметно, что музыка тронула его глубже, чем он мог показать. Лицо слегка покраснело, словно румяный, спелый персик. Я повторяла его движения, печально глядя на грампластинку, но спустя некоторое время набралась смелости и спросила:       — Чем вам нравится эта песня?       Он посмотрел в мою сторону. В его взгляде было что-то ускользающее, уязвимое.       — Просто… она многое напоминает, — сказал он спокойно, почти буднично.       — У них такие песни… В них есть какая-то честная боль. Очень трогательно, — я чуть улыбнулась.       В этот момент Марк внезапно промолвил:       — У меня было воспоминания в Кембридже… — Начал он. — Что-то вспомнилось.       — Я примерно понимаю. Это про безответные отношения. Я права?       — Да, — ответил он. — Но её можно понимать, как просто чувства некой грусти, которые заложены в самой мелодии. Как-то раз я танцевал под похожую мелодию лет десять назад… Приятное было время…       Марк опустил голову вниз. В комнате повисла тяжёлая тишина, словно кто-то тихо скорбил. Я понимала, что оставлять его в таком состоянии нельзя, поэтому встала со стула и подошла к нему. Сев рядом на кровать, я осторожно положила руку ему на плечо и почувствовала мягкую ткань кардигана. Невольно захотелось слегка приободрить его прикосновением.       — Не стоит так сильно переживать, господин Блэйр, — тихо сказала я.       Он поднял взгляд, и в его глазах появился новый оттенок — теперь он смотрел иначе, не так, как раньше: взгляд стал более глубоким, напряжённым, почти пронзительным. В душе у меня мелькнул лёгкий страх. «Вот какой он на самом деле», — подумала я, не успев осознать всю глубину момента, и услышала его слова.       — Вы очень похожи на неё. — сказал он это.       Марк закрыл лицо ладонями, словно пытаясь скрыть смущение. Видеть его в таком состоянии было необычно и вызывало внутреннее любопытство — мужчина слегка дрожал, прикрывая красное от эмоций лицо. В его глазах отражались боль от расставания, напряжение и усталость после всех усилий, потраченных на поступление в Кембридж. И вот, спустя годы, в Шеффилде он встретил меня и осознал, что все его стремления привели к повторению той же ошибки, что и десять лет назад.       — Вся моя жизнь кажется одним большим грехом… — произнёс он. Его голос дрожал, но будто старался сохранить спокойствие.       Затем Марк встал и направился к двери, которая с лёгким скрипом открылась, и за ним прошёл прохладный воздух, наполнив комнату свежестью и холодом. Он посмотрел на меня, как будто хотел что-то добавить, но передумал. Лишь на секунду задержался в дверях, будто надеялся, что я его остановлю, но я промолчала. Дверь закрылась чуть громче, чем хотелось бы, и он уже исчез из поля зрения. Только спустя мгновение я заметила, что гость забыл свой кардиган — он остался лежать на кресле, где я могла его видеть, словно тихое напоминание о нём.       Взяв в руки кардиган, я накинула его на плечи и, не торопясь, вышла из дома. Казалось, что лучше оставить его наедине с собой, нежели побежать за ним в тот момент, напоминая о себе и кардигане. Хотелось быть легким, маленьким глотком свежего воздуха в его памяти, чем навязчивой, душной влажностью, как это бывает в середине августа. Тем временем на улице вновь начался дождь — сначала легкий, а потом всё сильнее. Идя по саду, я остановилась у деревянного сарайчика и присела на подвесные качели, позволяя холодным каплям стучать по лицу, чувствуя одновременно свежесть и тепло забытого кардигана.       Дождь шел. Россыпь многочисленных звезд отражалась на лужах и напоминала «Звездную ночь над Роной» Ван Гога. Цветы в саду клонились к земле от терзающего их ветра, и впитывали оставшуюся влагу. Быть может, странным дождь бывает только зимней оттепелью, когда из мутной пустоты воздуха вдруг вместо крупинок снега возникают и тут же исчезают в прозрачной ледяной поверхности крупные капли. Странным он казался ещё лишь потому, что даже у бесплодных механизмов, которых не смазывают хотя бы три дня, между медными шестеренками могли произрастать соцветия полевых цветов, а в отсыревшем белье завестись даже водоросли зелёного цвета. Мои глаза же также стали закрываться, и я стала постепенно засыпать.       Шум падающих капель, крик сов, пение цикад, потасовка кошек глубокой ночью — казалось, что ничто не могло разбудить меня. Каждый из них был знаком мне с детства, и поэтому я отгоняла от себя эти звуки, чтобы несколько мгновений спустя снова провалиться в сон и открыть завтрашний день, как новую страницу в книге. Однако порой что-то весьма незначительное, вроде едва ощутимого чувства некоего стыда, что выскальзывало передо мной и нависало словно темная туча, будто издевательски наблюдая над моими страданиями и в конце концов оказываясь у меня над ухом, будто шепчя: «Мы видим всё, что делаешь ты и о чём думаешь».       Но сон не возвращался, а тревожные мысли, стоявшие поодаль и следившие за мной в далекой туманной дали, которые виделись мне краем глаза, вновь говорили и твердили о том: «Когда-то никто не называл любовь ошибкой. Почему ты должна?» Нет ответа. «Если ты не возьмёшь Марка сейчас, то когда и кто это сделает?» Нет ответа. И наконец, главный вопрос от них, словно насмешка: «Если любви нет в твоём саду — так зачем же оно тебе?..»

***

      К утру дождь прекратился. Небо стало расчищаться, а сквозь серые облака в мои глаза начали биться робкие лучи солнца. Я вдруг осознала, что это рассвет, а значит я провела на этих садовых качелях целую ночь. На моем теле всё также покоился этот мягкий, как хлопок, кардиган Марка.       Подумать только: всего лишь несколько дней назад я умирала от желания узнать его и едва сдерживалась, чтобы не выскочить из кровати и не ворваться к нему в комнату. Теперь эта мысль нисколько не беспокоила меня, ведь вчерашний вечер будто опустошил мое желание. Быть может, одержимость Блэйром лишь дикий, на время проснувшийся во мне половой инстинкт, от которого я наконец избавилась, и теперь все, что мне нужно понять это то, что мне нравятся ровесники?       За завтраком после вчерашнего случая я не осмелилась посмотреть Блэйру в глаза и делала вид, что не замечаю его присутствия. Он делал то же самое по отношению ко мне. Зато моя мать, взглянув на него, громко воскликнула:       — Надеюсь вы крепко спали этой ночью, когда на улице бушевал вихрь!       Марк печально поднял глаза. Вид у него был отчасти отстраненный и грустный. Это беспокоило меня.       — Да, спал я довольно крепко, — промолвил он, разламывая ещё тёплый круассан и медленно намазывая на него сливочное масло.       — Ой, мистер Блэйр, а я вот сегодня совсем не спала, — вздохнула мать, откладывая чашку с чаем. — Какая-то тревога не покидала меня всю эту ночь…       Мы с Марком удивленно посмотрели на неё.       — Тревога, миссис Сеймур?       — Да, — ответила она. — Я пробовала почитать книгу этой ночью, чтобы успокоить себя, но так и не смогла. Кстати…       Мать неожиданно обратилась в мою сторону.       — Элли, а что же ты сегодня спала в такой дождь на садовых качелях?       Земля ушла из-под моих ног. Неужели Полли увидела и рассказала ей все, что было прошлой ночью? Неужели сейчас, именно сейчас, когда на меня пристально смотрят мать, Шарлотт и Полли, кроме Марка, все раскроют этот ужасный момент, произошедший вчера?       Разыгрывался ли этот спектакль для меня? Посмотрев каждому в глаза, я увидела в них те самые взгляды лицемерных мне людей. Казалось, что отвечать сейчас на данный вопрос нужно максимально хладнокровно и решительно.       — Да, я пришла поздно вечером домой от Бет, а затем, — начала я и выдавила из себя радостный, непринужденный смех. — Я не заметила, как уснула на улице. Вот так вот.       Мой скромный взор устремился к яичному омлету. Краем глаза я видела, что Марк взглянул на меня.       — А почему ты была вчера у Бет? — На лице матери расширились брови, — И, почему не сказала об этом мне?       — Она просила меня помочь ей с географией.       — Всё ясно, — на её лице появилась нота спокойствия. — Но больше не засыпай так на улице, а то простынешь, хорошо?       — Да, я всё поняла, мама.       Она протяжно вздохнула, как бы предупреждая присутствующих, что наш диалог может с легкостью обернуться в настоящий допрос полицейского и подозреваемого. Марк, в свою очередь, принялся за второй круассан. Мне показались темные мешки у него под глазами. Он в самом деле выглядел очень изможденным.       — Какой у Вас сегодня план на день, г-н Блэйр?       — После завтрака я собираюсь пойти на мессу в собор, — промолвив это, неожиданно он взглянул на меня.       Наши взгляды впервые после вчерашнего случая столкнулись, и я увидела в его глазах всё: и демоническую страсть, и распятие Иисуса, и тысячу человеческих желаний…       — Марк, перед тем как идти туда, вам надо как следует выспаться! — Внезапно в разговор влезла Шарлотт.       Мужчина, долго смотревший на меня, обернул свой взгляд на обаятельную женщину с красными губами и лишь покорно кивнул ей в ответ, что весьма раздосадовало.