Цветущие ветки миндаля

      Перед тем как зайти в столовую утром, я сняла с себя шерстяной кардиган, пока никто не видит, и аккуратно положила его на спинку кресла в гостиной, сделав вид, что мистер Блэйр сам изначально положил его сюда. Спустя час после завтрака я вновь сидела в этой же гостиной и смотрела телевизор, дожидаясь того, когда Марк наконец заметит свою одежду и заберет её с собой, бросив на меня такой взгляд, будто я уже заранее понимала в какую игру могу играть с ним.       Моим глазам мелькал экран, выдавая новую порцию весьма интересных новостей. Вдруг телефон на низком столике возле дивана зазвонил. Этот резкий, настойчивый звонок всегда раздражал.       — Кто это на этот раз? — мелькнула мысль. — Очередная подруга матери или снова сигнал с офисной техники?       Я сняла трубку.       — Вас беспокоит теплотапливающая компания Бэрроу Ситизенс. Пожалуйста, погасите задолженность.       Весьма знакомые нотки голоса. Это не был голос робота, каким обычно кличут в таких звонках.       — Хорошо, так уж и быть, передам хозяйке. — вздохнула я, уже собираясь бросить трубку.       — Это, Элли. Я. Я. Давай встретимся сегодня где-нибудь?       Мне судорожно хотелось сказать ему.       «Феликс, мы виделись с тобой буквально вчера, какая прогулка?»       Нет, это звучало бы слишком грубо.       «У меня сегодня дела, я не могу.»       Хотя в голову пришла мысль о том, что было бы весьма неплохо использовать О’Коннелла в наших с Марком отношениях, и, уж тем более, исходя из вчерашнего случая следовало, что именно ревность Блэйра может побудила того на тот поступок, который я так давно ждала. И может быть, если это сработает ещё раз, и он увидит нас сегодня снова, то что-нибудь изменится?..       Я изменилась в лице.       — Давай, только встретимся сегодня у меня дома и побудем у меня? Мама уходит играть в гольф с подругами, новый гость по делам, Шарлотт куда-то в центр, а я остаюсь дома одна. Жду, Элли.       — Хорошо, я прибуду через час. Пока.       Бип. Звонок окончился, и я продолжила смотреть телевизор и размышлять о том, каким образом я смогу провернуть это сегодня.       Отлично. План уже постепенно шел на ура. С О’Коннеллом я договорилась, осталось обнаружить Блэйра. Подумав о том, что было бы хорошо обследовать третий этаж в поисках того, не сидит ли в своей комнате гость, и не покинул ли дом не через главный выход, а через балкон, ведущий к саду, я выпрыгнула из дивана, оставив телевизор включенным.       Наконец, оказавшись на третьем этаже, я устремилась к двери, ведущей в комнату Марка. О, как было странно осознавать, что комната моего родного покойного деда станет мне абсолютно чужой, запрещенной и неизвестной, но столь искушенной. Я слегка прикоснулась ухом к дубовой двери, пытаясь услышать хоть какой-нибудь звук из комнаты.       Прошло пару минут. Ни единого звука. Казалось, что там нет ни одной души, а значит Блэйр всё же успел покинуть дом в этот час, и очевидно план провалился. Я весьма расстроилась, но попыталась приоткрыть ручку, чтобы точно удостовериться, что он ушёл.       Ручка скользнула и неожиданно распахнула мне эту заветную дверь.       Зайдя в комнату, я почувствовала пряный аромат корицы. На рабочем столе лежала одна откушенная французская булочка и чашка недопитого кофе. Возле еды покоились какие-то заметки, либо записки, похожие на дневник, который вёл г-н Блэйр. Казалось, словно он в спешке покинул это место, будто опаздывая куда-то.       Мне непременно захотелось откусить эту булочку, отпить его кофе и оставить мельчайшие улики о том, что была здесь. Напомнить о том, что вчерашний случай не останется просто так. Когда захотелось бегло просмотреть его записи, меня вновь завёл этот надоедливый запах корицы, исходящий уже не от булочки, а из шкафа.       Открыв шкаф, я увидела их. На вешалках висели рубашки, в которых Марк был всю эту неделю. Я прикоснулась к одной из них; никогда в своей жизни я не пробовала копаться в чужих вещах, а тем более гостя. Поднеся рубашку ближе, я зарылась в неё лицом, будто хотела навеки слиться в этих многочисленных складках. Повторяя про себя словно молитву, я принялась искать в ней что-то более личное, чем этот запах корицы и мёда, вдыхаясь в каждую складку… Ах, если бы только можно было бы её украсть, оставить себе навсегда и никогда не позволять Полли стирать её. И дома, в Лондоне, доставать её, чувствовать запах, надевать на себя и вспоминать образ — Блэйра, рубашка которого теперь покоится в моих руках.       В порыве чувств я накинула хлопковую, огромную рубашку на себя и залезла с ней под его одеяло на ситцевой кровати. Знакомая кровать, хранящая запах — походивший на уже незнакомый аромат. С рубашкой на себе я прижалась лицом к подушке, на которой всю эту неделю спал он, и принялась яростно целовать её так, как не сделала бы этого в жизни никогда и ни с кем.       Неожиданно я услышала, как щелкнул замок в ванной комнате.       Сердце подскочило. Меня тут же бросило в жар. Затем я услышала ещё несколько шагов и то, как перестала течь вода из крана. Сняв с себя пряную рубашку, я повернулась, чтобы посмотреть в коридор и заметила, что тень на полу стремительно приближается к комнате. В воздухе летал мыльный аромат. Он явно выходил из ванны и собирался идти к себе в комнату. Я размышляла о том, как поступить: сбежать из комнаты через балкон или спрятаться в шкафу. «Боже, благослови меня так, чтобы человек не заметил моего присутствия» — отчаянно молилась я.       Не издавая ни звука и не создавая ни одной ложбинки на простыне, я аккуратно вытянулась с рубашкой на теле и уже думала уйти на цыпочках к балкону. Если я сейчас попытаюсь спрятаться в шкафу, то он точно обнаружит меня там, одеваясь после выхода из душа. Я окажусь самой конченой извращенкой, которой могла бы быть.       Без всякого предупреждения дверь захлопнулась. Зачем он закрыл её, если даже и не вошел в комнату?..       …На самом деле это был всего лишь сквозняк, просочившийся из приоткрытого окна в коридоре. Щелчок замка и журчание воды оказались всего лишь обманом, ведь старые водопроводные трубы, живущие своей жизнью, зашумели где-то за стеной. Иногда они начинали гудеть, потрескивать или шипеть, словно напоминая, что этот дом тоже дышит, как живое существо. По всей видимости, это были шаги Полли где-то на этаже, ведь кроме меня и её в доме никого и не было.       «О, боже, какая же я дура, он давным-давно уже должен был уйти на мессу…» — я вздохнула и резко уткнулась в подушку. Сердце громко билось так, словно я всё-таки была поймана, и, может быть, в каком-то смысле это была правда. Лишь легкий летний ветерок приоткрыл дверцу балкона и подул на мои голые ступни, успокоив меня. Я лежала на его кровати в чужой рубашке, пахнущей им, с жаром на лице и приторной тишиной в ушах. Волна стыда медленно прокатилась по телу от лица до пят. Казалось, само это пространство знало, что я сделала: подушка, покрывало, книги на прикроватной тумбе. Всё хранило его присутствие и не принимало меня.       Сделала попытку встать — но тело вдруг стало таким тяжёлым, как будто сковала лень или глубокая усталость, скопившаяся за всё утро. Закрыв глаза, я прижалась щекой к наволочке, и, несмотря на всё волнение, заснула, уставшая от непосильной внутренней борьбы.       Я проснулась спустя час от какого-то далёкого, будто бы нереального звука. Комната была залита тусклым дневным светом, сквозняк снова играл дверью балкона. На мгновение я не могла понять, где нахожусь. Рубашка Марка всё ещё была на мне. Внутри будто что-то сжалось: то ли от страха, то ли от тайного удовольствия.       «Элли, Элли». Кто-то зовет меня? «Э-л-е-а-н-о-р». Боже, кто так громко кричит? С сонными и слипшимися глазами я последовала на балкон, дабы увидеть, кто так яростно зовет меня на улице.       Выйдя на крыльцо третьего этажа, я обнаружила у входа белокурую макушку с острыми ушами. Увидев меня на балконе, Феликс закричал:       — Я здесь! Открой мне дверь!       — Ты дурак совсем?! — Тихо промолвив, возмутилась я. — Гувернантка дома, она может выгнать тебя и маме рассказать.       — Чего ты там шепчешь?! — Он переспросил.       Я прикрыла ладонью лицо и ушла открывать дверь, оставив на себе рубашку Марка и захватив с собой свою футболку. В порыве того, как я бежала открыть дверь, то попутно скинула эту ткань в комнату матери. Стоило мне подойти к порогу, как тут же явилась Полли.       — Позвольте открою я, — сказала она.       — Давайте я, там пришел почтальон отдать мне посылку, — я решительно встала у неё на пути.       — А, — услышав мои слова, женщина немного отступилась и позволила подойти к двери. — Хорошо, миссис Сеймур-младшая.       Я улыбчиво кивнула ей в ответ и открыла дверь. На пороге важно стоял О’Коннелл. Парень был сегодня в армейской теплой светлой форме, поверх которой накинул тканевую сумку через плечо, небольшой твидовой кепке на голове и темно-коричневых ботинках. Он вытянул всё своё тело и ноги так, что казалось достигнет потолка нашего дома. Его велосипед стоял у скамейки, а руль — совсем на земле. «Ах, если бы эту картину увидела моя мать, она бы его уничтожила…» — Подумала я.       — Это почтальон Сэм, — сказал Феликс, видимо услышав наш диалог за дверью. Обращаясь к Полли, он вежливо снял твидовую кепку, мягко поклонился и загадочно посмотрел ей в глаза. — Я пришёл передать письмо уважаемой госпоже Сеймур.       Женщина, взглянув на него, тотчас растаяла, и по её виду чувствовалось, что та была не в силах возразить что-либо такому чарующему гостю. Феликс ясно заметил это и улыбнулся ещё блаженнее и слаще, отчего на его щеках возникли ямочки, и Полли, уже не сдержав дыхания, собралась уйти.       Если посмотреть на эту картину, то неловко складывалось ощущение того, что О’Коннеллу явно не уготовано было быть рожденным в бедной фермерской семье в таком далеком и забытом городке; по своему поведению на людях он казался истинным английским джентльменом, не способным на тяжелую, физическую работу, однако руки говорили об этом. В двадцать лет его ладони выглядели словно ладони пятидесятилетнего мужчины, а именно — весьма натруженные, с небольшими выпуклыми косточками, многочисленными занозами и ссадинами на них; грубые пальцы же были квадратной, плоской формы. Взглянув на его нежное, пухлое лицо и тяжелые руки, трудно было представить, что это был один человек.       Когда Полли растворилась где-то в многочисленных комнатах второго этажа, лицо Феликса сразу изменилось.       — Вот тебе и телеграмма, — он засмеялся и обернулся ко мне.       — Ага, — ответила я и спросила. — Идём ко мне или сразу в город?       — Хм… — Парень призадумался. — Давайте к тебе, раз уж рассказала. Хотя… Я хочу кушать!       После его слов мой желудок также заметно замурчал.       — Хочешь немного персиков или пару стаканчиков трайфла?       — Конечно!       Мы улыбнулись и быстро побежали на кухню. Я первой открыла наш огромный холодильник, на одной из полок которого покоились несколько бокалов трайфла со взбитыми сливками, которые с детства были моим самым сильным искушением. Бисквит, пропитанный темным ликёром, с густым заварным кремом, абрикосовым пюре и нежнейшими взбитыми сливками, поверх которых аккуратно расположилась вишенка. Объедение.       Феликс также, как и я, изумленно обращал внимание на десерты, есть которые было нельзя до прихода матери, однако взгляд его был прикован к корзине, наполненной разнообразной спелости розовыми, упругими персиками. Когда я дотронулась до стаканчиков, юноша сразу же резким и порывистым движением схватил несколько фруктов и один из них поднес к носу, как бы вдыхая.       Мы присели на пуфики в гостиной. Я со стаканчиком в руках смотрела, как он быстро отправил бархатистый персик в рот и стал медленно его жевать, глядя на меня так пристально, как не смотрят, даже когда занимаются любовью. Должна ли я была в этот момент многозначительно улыбнуться или просто одарить его холодным, стеклянным, сдержанным британским взглядом?       После того, как О’Коннелл съел оставшийся кусок, он поднял бровь и нарушил молчание.       — Как там твой гость?       — Нормально, но, — я смутилась. — Только он не мой!       — Хах, — он рассмеялся. — Ты стала какой-то волнительной в последнее время. С тобой все в порядке?       — Да, все в порядке, — я посмотрела в глубь стаканчика, видя где-то на дне его остатки вчерашнего дня.       — Точно?       Вдруг меня осенило. Неужели я настолько не искренна во всех своих действиях? И могла ли я продолжать притворяться, что не понимаю его, не чувствуя себя настоящим лицемером даже с ним? Все то, что всегда делала моя семья…       — На самом деле… Этот гость ведёт себя весьма странно. Он волнует меня.       — Каким образом?       — Ну, курит каждое утро, из-за чего сорит наш сад своими окурками, часто приходит ночью поздно домой и…       Я поняла, что делиться таким с ним мне категорически нельзя, сколько не в пользу для себя, а в пользу мистера Блэйра.       — Ясно, — он кивнул головой и опустил глаза. — Если что, приходи ко мне — посмотрим фильмы, погоним гусей или поиграем с колли.       — Ой, я бы рада, но мне ехать обратно в Лондон.       — Лондон? — В его глазах загорелись огни. — Эх, я бы тоже хотел туда. Я был там всего два раза за все двадцать лет.       — Да, вспомнила, кажется, ты говорил, что был в лагере там, и когда с семьей ездил на отдых, верно?       — Именно так. Я бы хотел бросить всё, работу на ферме, родителей, сестер, братьев, армию и… — Он затаил дыхание, — и стать оперным певцом!       От такого признания моё сердце замерло. Бедный деревенский мальчик из Шеффилда хочет пойти учиться на оперного певца в Лондоне, не имея никаких связей, денег или хотя бы музыкантов в семье?       — Здорово, — воскликнула я. — Споешь что-нибудь?

On Grafton Street in November

We tripped lightly along the ledge

Of a deep ravine where can be seen

The worth of passions pledged

The Queen of Hearts still making tarts

And I not making hay

Oh, I loved too much and by such, by such

Is happiness thrown away

      Фокс немного смутился, но начал. В течении минут десяти он пытался взять высоким тембром песню Люка Келли «On Raglan Road». И, как ни странно, у него отлично получалось. Его пение точно не обычный звук, казалось, словно все самое тяжелое и темное как бы уплывают из его груди, чем он наполнил её за всё время. Тоска ирландской души, измученная в борьбе, страдания от ран, нанесённых тяжкой судьбой — всё было вложено в простые незамысловатые слова песни…       Когда он закончил, я воскликнула, сжав губы от восторга.       — Это прекрасно.       — Благодарю, — мягко сказал он. — Но, жаль, что оперное образование всегда платное. У меня нет денег на осуществление этой мечты, так что…       Парень грустно посмотрел на пустую тарелку с косточками персика, который съел. Смотреть на это было невозможно, и я добавила:       — По моему, у матери есть связи. Она знакома с одним из профессоров Лондонского университета. Я попробую передать ей об этом…       Услышав последние слова, он резко приподнял голову и глаза его так заблестели, что мне захотелось сразу опустить взгляд.       — Если мама согласится, то, думаю, можешь прийти на один вечерний ужин и выступить у нас, — сказала я. — Может быть, если тебя заметит Блэйр или Харпер, то скажут что-нибудь. А особенно, Блэйр, — мой взор устремился на трайфл, будто я опять вновь видела его в этом стаканчике. — Он, как человек, закончивший Кембриджский университет и имеющий картинную галерею, может что-то предложить…       — Ты сейчас серьезно? — Его голос заметно задрожал. — Твоя мама ведь не особо меня любит.       — Да, ладно. Я скажу ей, что ты веселый парень, пусть покушает с нами на ужине, почему бы и нет. Мне бы очень хотелось, чтобы ты исполнил свою мечту.       Я решила всё же рассказать то, что примерно узнала о нем за эти полторы недели. О разговоре в саду, на шезлонге… В момент того, как я впервые вылила чувства человеку о ком-то другом и рассказала всё то, что запомнила в эти дни, меня охватило неведомое чувство того, что в мурашках на коже от рассказа было нечто чуждое и до боли знакомое. Словно Марк был частью меня всегда, всю мою жизнь, но когда-то я потеряла его, и вот мы нашли друг друга.       — Понятно, — он загадочно улыбнулся. — А он женат?       «Женат?.. Что за встречный вопрос, Феликс…»       — Эм, вроде нет.       Феликс нахмурился на долю секунды, будто ответ не укладывался у него в голове.       — Ого. Странно. Я бы не подумал.       — Почему странно? — осторожно спросила я, чувствуя, как внутри все напряглось.       Юноша пожал плечами и ответил небрежно:       — Просто, он из тех, кто выглядит так, будто уже давно с кем-то. Такой взрослый. Такой солидный и с бородой. Все такие обычно уже пристроены.       — Ага, логика железная.       — Да брось, — он усмехнулся. — Ты в него втюрилась, что ли?       — Что?!       — Я просто спрашиваю, — О’Коннелл вздохнул. — В твоих рассказах о нем больше страсти, чем в любом фильме, который ты когда-либо пыталась мне пересказать.       Его честные слова как иголкой кольнули мне прямо в сердце, и я замолчала. Я была повержена. За всё это время моего рассказа он увидел меня насквозь и распознал в нем глупую юношескую влюбленность, коей она возможно и являлась. Позже юноша неожиданно добавил:       — А когда примерно мама сможет провести этот вечер? Ну, чтобы я подготовился там.       — Можем в пятницу вечером.       Резко разграничив черты, я встала с пуфика. Куда нам двигаться дальше? Что тут добавить? Может быть предложить ему покопаться в вещах Блэйра, раз дверь сегодня осталась открытой? Или нет? Все равно, что нам делать целый день дома одним?       Размышляя об этом, я поняла, что это отличный момент.       — Кстати, дверь в его комнату открыта. Я всё хочу посмотреть дневник, который не просмотрела сегодня утром.       — Ха-ха, кое-кто точно влюбился… — он рассмеялся. — А чего бояться, если мы одни?       — Гувернантка всё видит, и Марк может прийти в любой момент с собора.       Феликс покачал головой и принялся поедать трайфл.       — Слушай, мне нравится эта рубашка на тебе. Только зачем ты надела такую мужскую?       Услышав его вопрос я слегка смутилась, ведь совсем забыла о том, что на мне она.       — А это я надела одну из маминого гардероба. Ты знаешь, она женщина крупная. Очень нравится… Такая… мягкая.       — Забавно.       Оказавшись в дедушкиной комнате, Феликс тут же обратил внимание на его аристократическое убранство. Чашка кофе и надкусанная булочка всё также покоились на рабочем столе. Из приоткрытого окошка казался вид на поле. Птицы трепетали и кружились над ветками деревьев.       — Так вот, значит кто этот г-н Блэйр, — положив руки на пояс, юноша оглянулся и обратил внимание на графин, один из которых был наполнен водой.       — Да, это он. По убранству, правда кажется, что гость необычный? — я присела за рабочий стол и принялась за чтение его дневника.       — Теперь, мне не терпится увидеть его вживую.       Дневник Блэйра выглядел не так, как обычные книги. Его обложка была выполнена из темной, почти матовой кожи, гладкой, но с едва заметными трещинками, словно время оставило на ней свои тонкие штрихи. От него исходил мягкий запах — смесь старой бумаги, древесной пыли и чего-то тёплого, напоминающего табак и высушенные травы. Когда я приоткрыла книгу, меня встретил не пустой форзац, а предисловие.       «Если ты держишь эту книгу, значит, она нашла тебя не случайно.       Внутри не факты, а лишь тени воспоминаний.       Не пытайся понять всё сразу: некоторые вещи открываются только тем, кто умеет ждать.       Читай между строк.       Там ответы».       — М.Б.       «Чего-чего?» — Перечитав пару раз, я немного смутилась. Почерк Марка был весьма читабельным с угловатыми и узкими формами. В заглавных буквах сразу можно было обратить внимание на твердый, сильный нажим при написании.       За моей спиной внимательно наблюдая, расположился О’Коннелл. Он также, как и я смотрел за дневником. Далее, перелистнув следующую страницу, мне показалось следующее:       11 июня 1987 год       Шеффилд       Семья, родина… Возможно, всё это кажется мне менее значимым, чем для других. Я слишком легко обходился без них, чтобы теперь тосковать. Сегодня на ужине, где присутствовали госпожа Сеймур, её дочь, госпожа Харпер и гувернантка, я вновь убедился в этом. Почтенная мать произвела на меня глубокое впечатление — в её взгляде и словах есть мудрость, которая не требует доказательств.       А её дочь… Она удивительно напоминает тебя, словно необыкновенное отражение твоего облика. Стройная, изящная, горделивая, и в то же время в её движениях ощущается скрытое беспокойство. Но не будем о грустном: она ещё так молода, как нам было с тобой лет десять назад, и такой прекрасный белоснежный утенок непременно превратится в сильного лебедя.       Часто я чувствую себя путником, идущим туда, куда ведёт дорога, не задавая вопросов. Порой мне кажется, что самой цели этих странствий вовсе не существует. Моя жизнь, в отличие от твоей размеренной, напоминает бесконечное путешествие по железной дороге: я мчусь вперёд и не думаю о том, что ждёт за горизонтом.       Будущее художника в его картинах. И всё же, что это значит? Художники передают друг другу невидимый скипетр, а кто продолжит мой путь? Может быть, никто.       Но довольно об этом…       Спустя шесть месяцев, как я получил от тебя телеграмму на Рождество, именно сегодня мне захотелось связаться с тобой. Мне неожиданно вспомнился момент о том, что я советовал тебе стать архитектором, здесь в Англии. Ответ тогда был полон уверенности: мои советы лишь праздная фантазия, а этот вовсе неуместен. Возможно, так и было. Но я рад, что путь выбран, а это — самое важное…       Посмотрев на эти прекрасные слова, написанные им, земля вновь ушла из-под ног. Феликс демонстративно отвернулся и, не сказав ни слова, отошёл в сторону.       — Посторожи за обстановкой, — окликнула я его, — и если появится Блэйр, дай знать. Начинай контрнаступление без промедления.       Он коротко кивнул, не задавая лишних вопросов, и вскоре его шаги затихли где-то в глубине комнат. Дом снова погрузился в тишину, а в моих руках остался только дневник. Я принялась читать его дальше. Эти слова казались не отрывками, а лишь письмами, принадлежавшими особе, о которой я никак не могла догадаться. Кто был человек, вызывающий такой трепет в сердце Марка?       Далее последовало следующее письмо. Оно было явно оборванное на полумоменте и недописанное.       Dear L,       Ты, возможно, удивишься, получив это письмо, ведь я не напомнил о том, что собираюсь на некоторое время переехать в Шеффилд этим летом, и что пишу тебе уже не из дому…       В этом городе я намерен начать композицию готических церквей. После просмотра Глостерширского собора в моей голове возникла картина храма, стены которого из светлого камня играют на солнце, отражая мягкий золотистый оттенок. Огромные витражи, насыщенные яркими красками, переливаются всеми оттенками синего и желтого, словно живые мозаики, которые меняют цвет вместе с движением облаков. Вокруг храма раскинулись сады с цветами, а тропинки устланы белым песком, который словно светится в лучах заходящего солнца. Вероятно это почти то же самое, что я делал в Кембридже, однако, цвет станет более выразительным и роскошным по сравнению с предыдущими работами.       Из недавнего послания ты наверняка помнишь о том, что я косвенно упоминал дочь г-жи Сеймур, Элеанор. Всю эту неделю я чувствовал этот назойливый, невыносимо пристальный взгляд девочки на себе, но молчал и старался избегать её. Вчера утром девушка неожиданно присоединилась ко мне и начала таинственный разговор, сидя на шезлонге с кусочками граната в руках. Весьма неопытна, голос у неё дрожал словно у певчей иволги в лесу и напоминал звуки флейты. Я моментально всколыхнулся, как будто мне вновь исполнилось восемнадцать, и убежал на почту.       Каждую минуту, секунду вчерашнего дня я думал о ней и не мог найти себе места. И, как ты видишь, я думаю об этом и сейчас. Я не понимаю, что влечёт во мне, будь это влюблённость или простое перенапряжение? Она младше меня на столько лет, и именно по этой причине я ещё больше не могу совладать с собой. Впервые. За последние несколько лет я будто вновь ощутил потребность в любви…       Предложение было нервно оборвано, как и само письмо. Сказать, что я была в шоке, значило ничего не сказать.       «Вот значит, о чем думал он все эти дни… Наши мысли полностью совпали» — казалось мне, и, решительно окликнув Феликса, я закрыла затхлый дневник и прижала его к груди. Услышав зов, парень тут же примчался ко мне. По громким шагам он, вероятнее всего, был в соседней комнате кабинета отца.       — Я такое нашла, ты не поверишь, — воскликнула я, увидев его перед собой. Юноша снова был со своей блаженной и мягкой улыбкой на лице.       — В дневнике?       — Да, там много неожиданного, — ответила я.       Вдруг из открытого окна мне послышался шум остановившихся колес машины у главной дороги, за сосновой аллеей. Я поднялась, но случайно задела запястьем угол стола — почувствовала резкую боль, и на руке вскоре появился небольшой синяк.       Феликс выглянул в окно, а за ним я. Из машины вышли мама, две её подруги и… Марк? Он был в утреннем белом свитере, под низом которого надел рубашку. Компания что-то весело обсуждала между собой: Блэйр был звездой среди них, а мать же и остальные, внимательно его слушая, смеялись до упаду. Не в состоянии сопротивляться его шарму, она протянула руку и слегка ударила его по плечу, приговаривая:       — Это лучшее, что я слышала!       О’Коннелл посмотрел на меня и произнес:       — Ну… тогда, я пойду, как можно скорее, Элли.       — Ах, да. Как обычно ты помнишь наш потайной выход.       — Скрытая дорожка через сарай, а за ней калитка? — Он игриво улыбнулся. — Всё, как в прежние времена.       — Да. — Ответила я и всё также наблюдала за домочадцами через окно.       Неожиданно Феликс, поборов свою робость, уверенным движением поцеловал меня в щёку. От такого признания я почувствовала некий восторг и неловкость одновременно. «Береги себя, Элли» — тихим голосом прошептал он и выбежал к выходу во двор.       Не заметив, как юноша так быстро покинул меня, я принялась пристально смотреть на Марка, что-то увлеченно рассказывающего в этой компании. Боль в локте немного утихла, но вернулось странное беспокойство, которое я испытала вчера. Я не знала, было ли это совершенно новое чувство, причиной которому стало прочтение этого письма.       Быстрым движением я оказалась у себя в комнате. Аккуратно сложила рубашку, которую незаметно взяла у Марка, и спрятала её в ящик стола, пусть пока лежит там, пока я не решу, что с ней делать дальше. Потом приняла душ и надела чистую одежду.       Внизу начали разливать коктейли, пунш и раздавать трайфлы. Подруги матери увлеченно слушали рассказ Марка о Владе Цепеше, и явлении такого существа, как Дракула, а мать занималась напитками. Оказывается, Шарлотт вновь уехала к семье в Норфолк на несколько дней. Увидев меня, мать спросила:       — Будешь стаканчик пунша или трайфла?       — Нет, я уже попробовала один из них.       — А это ты съела столько персиков для гостей, которые были в корзине? Так ещё два трайфла.       Она испытующе и с беспокойством посмотрела на меня и едва заметно прищурила глаза, что в переводе с её языка означало: тебе несдобровать, отныне никаких сладостей в доме!       Если бы только она знала…       Да. Это была я.       Когда в столовую вошли две новые гостьи, разговор за столом словно сменил ритм. Это были старые университетские подруги матери — сестры из Монреаля, живущие теперь в Лондоне и славящиеся эксцентричным чувством юмора. Они с порога втащили с собой запах дорогих духов и какой-то лёгкой неуместности. Марк же из-за них пересел вплотную ко мне.       — …Мой первый муж был как Пиноккио, врал и всё время хотел стать настоящим мужчиной, — заявила одна из них, откинувшись на спинку стула. — Но к сожалению у него росло все, кроме его мужского достоинства!       Марк тихо захихикал, отчего мне почувствовалась дрожь в его коленях. Я тронула своей коленкой его в ответ, и он тут же замолк, сдерживая себя. После анекдота про Пиноккио стол оживился. Первое напряжение рассеялось, словно пробка, которая слетела с бутылки вина, разговоры вновь забурлили, голоса перекрывали друг друга, и смех стал громче, свободнее. Одна из сестёр уже рассказывала о каком-то «диком терапевте» из Ниццы, который лечил страх близости через танец с чужими мужьями. Кто-то хохотнул, кто-то замер в растерянности.       — Он утверждал, что всё наше сексуальное бессознательное зажато в левой лопатке, — сообщила она с серьёзным выражением лица, — и что для освобождения нужно одновременно щёлкнуть пальцами и произнести «moi aussi!»       — Moi aussi, — повторил Блэйр, неожиданно громко и с очень приличным французским акцентом.       Все обернулись, а затем засмеялись. Женщина мигом оценила шутку:       — О! А Марк знает, о чём говорит. Ну, рассказывай, где зажато у тебя?       Марк театрально положил руку на грудь:       — Где-то вот здесь. — вздохнул он. — Но я учусь отпускать.       Хохот за столом усилился. Марк был душой компании и умел появляться в нужный момент. Я смотрела на него украдкой, чуть удивлённо: он редко позволял себе так вливаться в общие разговоры. Сегодня он, казалось, будто решил быть присутствующим — не только физически, но и внутренне.       Разговор пошёл волнами: воспоминания, сплетни, остроты, немного вина, чуть больше сыра, щепотка перца. Блэйр уже не просто слушал, а отвечал, поддерживал реплики, и переспрашивал. И каждый раз, когда он что-то говорил, я чувствовала лёгкий прилив гордости, такой странный, неуместный, но тёплый. Под столом наши колени всё ещё время от времени соприкасались не специально, но и не случайно. Когда вино в бокалах дошло до второй бутылки, разговор незаметно свернул в сторону бывших мужей.       — Первый мой муж был нем как рыба и такой же влажный, — с ухмылкой сказала одна из сестёр. — Второй говорил слишком много и делал слишком мало. А третий… третий хотя бы молчал, когда надо.       — Но ты всё равно ушла, — поддела её сестра, делая глоток.       — Потому что он молчал не там, где надо было стонать.       Смех за столом разразился мгновенно. Мать, прикрыв лицо рукой, покачала головой, но видно было, что она и не возражает.       — Я вот уверена, — вступила в разговор вторая сестра, — что хороший любовник — это тот, кто внимательно слушает, когда ты стонешь. А не тот, кто думает, что это его заслуга.       — Или, хуже того, проверяет по звуку, насколько ты убедительна, — добавила первая. — «Ммм, сегодня было на четыре с плюсом, но без глубины…»       Марк усмехнулся, не глядя на меня, но я увидела, как он чуть сжал губы. Я наклонилась ближе к нему, всё ещё глядя в свою тарелку от некоего чувства стыда и неловкости от воздуха этих разговоров. Одна из сестёр вдруг заговорила о том, как один мужчина в Ницце убедил её, что в сексе главное — не техника, а воображение.       — …И вот он сидит, абсолютно голый, в позе лотоса, и говорит: «Представь, что я ветер. Ласкаю тебя, как трава ласкает склон…» — продолжила она.       — Господи, — простонала мать. — А он хоть склоном называл нужное место?       — Хуже. Он говорил «земля твоей женственности». Я засмеялась, а он обиделся. Больше не дул.       Опять смех. Затем все слушали очередную историю про «осознанное одиночество в Праге», и как-то моя рука потянулась к хлебной корзинке, за которой будто последовала ладонь Блэйра, и наши пальцы слегка соприкоснулись.       — Извините, — тихо сказал он, чуть отдёрнув руку.       — Вы всё равно бы выбрали не тот, — так же тихо ответила я, выбирая самый хрустящий кусочек багета.       Он бросил на меня взгляд, сдерживая усмешку.       — У Вас вообще сложные стандарты для хлеба, да?       — Думаю… да.       Блэйр опустил взгляд, подавляя смешок, и медленно кивнул. Всё это — под шум светского разговора, смех и бокалы, наполнявшиеся вином. После очередного всплеска эмоций и тостов за «всех бывших, которых мы пережили и которых переживут наши терапевты», в разговоре наступила тёплая пауза. Кто-то налил воду, кто-то доедал виноград с сырной доски, и вдруг одна из сестёр заговорила чуть тише, но с улыбкой:       — А давайте честно. Кому сколько лет? Без притворств. Я уже устала считать себя «вечной тридцатипятилетней».       — Мне уже сорок три, — вздохнула мать. — По ощущениям, будто все сто тринадцать…       — Серьёзно? — удивлённо приподняла брови гостья. — Я думала, ты младше меня. А мне вот сорок семь. Но иногда, когда хорошо выспалась и никто не бесит, я чувствую себя на двадцать. И даже выгляжу — если никто не включает верхний свет.       — Мне сорок пять, — сказала вторая, — но это неофициально. Официально — сорок три, потому что мой паспорт промок, а я его не пересдавала…       — А вы, Марк? — с интересом спросила одна из них, поворачиваясь к нему.       Он чуть улыбнулся и сказал спокойно:       — Мне тридцать пять лет, пожалуй я самый молодой среди вас, дамы, — рассмеялся рыжеволосый. — Как приятно, однако, осознавать, что я младше… Обычно я всегда старше всех в компании. Но все равно я ранний старик. Мне нравится смотреть, как люди смешно пьют вино. Я не смотрю на разницу в возрасте.       — Не рано ли вы сдались? — поддела его мать, наливая себе последний глоток.       Марку будто и не нужно было отвечать: он лишь слегка усмехнулся, опустив взгляд в бокал, и повёл плечом, будто сбрасывая с него чужие слова. Тишина, повисшая на несколько секунд, оказалась красноречивее любого ответа.       — А ты, Элли? — спросила одна из сестёр, разглядывая её с мягким интересом. — У тебя такие глубокие и перламутровые глаза — как у тех, кто ещё всё чувствует очень остро.       — Девятнадцать. — я пожала плечами.       — Ах, девятнадцать! Я думала тебе меньше, но не в этом дело, — воскликнула гостья. — Это тот самый возраст, когда ещё можно уйти посреди разговора и всем будет понятно, ты просто задумалась о смысле жизни или о каком-то мужичке. А не об оплате налогов или кредита.       Её слова глубоко кольнули меня внутри, и видимо она была очень права. Смех прокатился по столу уже устало, чуть хрипло, но с настоящим теплом. Лица начали меняться, расслабленные, уставшие, но светлые. Праздник близился к естественному завершению. Мать встала, подбирая тарелки.       — Ладно, дорогуши мои, пошли. У вас постели готовы в комнате для гостей. Никаких споров, в такси вас везти никто не будет. В этом доме, если кто-то остаётся ночевать, он в безопасности. Это правило.       Обе гостьи, с театральной грацией, встали, поклонились и чокнулись последним остатком вина между собой.       — Мы слушаемся только сильных женщин, — сказала одна.       — И тех, у кого тёплые простыни, — добавила другая.       Они направились наверх, весело споря о том, кто будет спать ближе к розетке и окну. Мать пошла за ними, унося один из бокалов, как будто щит. Мы же неловко остались на кухне вдвоём. В комнате повисла теплая полутемнота не тишина, но уже не вечер. Осталась только её тень. Он посмотрел на меня и спокойно сказал:       — Хороший вечер.       — Немного шумный.       За окном начинался ветер — тот самый, которого один из бывших упрекал в «излишней чувственности атмосферы». И это почему-то показалось особенно смешным. Мы оба вышли из кухни вглубь дома, сначала по коридору, где свет уже был приглушён, а затем разделились у лестницы. Я остановилась, обернулась через плечо и сказала с дрожью в голосе:       — С-Спокойной ночи.       — Спокойной, Элеанор, — ответил он. И, немного помедлив: — Пусть Вам приснится что-то простое.       Вскоре весь дом затих. Где-то гостья засмеялась во сне. Ветер шуршал за окном листьями, кружка с недопитым чаем осталась на подоконнике. День закончился, оставив после себя лёгкое, тёплое послевкусие, как кожа, прогретая солнцем, чего очень не хватало в туманной Англии. Если уж не солнце, то пусть нас согреет тепло людей.