Цветущие ветки миндаля

      Утром следующего дня послышался тихий шум плескания воды в нашем бассейне. Вероятно я спала довольно крепко, потому как уже обнаружила, что завтрак был убран. Приоткрыв немного окошко чердачной комнаты, я увидела обнаженного Марка в саду, выходившего из воды. Он выглядел довольно уставшим, но в то же время искренне радостным, как и все предыдущие дни. Несмотря на его хорошее расположение духа, чувство подсказывало «что-то здесь не так».       — Ах, как погода сегодня хороша, — промолвил он самому себе, будучи совсем мокрым. Капли воды стекали с его рыжих, пепельного цвета волос.       Неожиданно со стороны показался силуэт г-жи Харпер. Шарлотт, услышав его голос, стала пристально наблюдать за ним. Он же, стоя у бассейна, наспех вытирал полотенцем мокрые следы на своем теле и время от времени посматривал на женщину сквозь палящие лучи солнца.       — Сколько смотрю на вас, никак не могу наглядеться, — громко бросила она, нисколько не смущаясь. — В вас так течет ирландская кровь, как вы рассказывали вчера? Или метисы сейчас настолько красивы?..       — Бог знает, — ответил он, вытирая капли воды с лица.       — Наверное, ваши молодые ученицы в Лондоне тоже без ума от вас.       — Я давно научился не обращать внимание на таких учениц. — неловко рассмеялся Марк. — Я не верю в юношескую влюбленность — она обязательно пройдет и мимолетное увлечение просто останется воспоминанием в их памяти… Я уже вижу это сейчас.       — Сейчас? О чем вы?       — Я вижу, — ответил Марк, глядя в сторону, будто невзначай, — как чувства молодых вспыхивают ярко, почти пылко… но это чаще всего только начало, огонь, который быстро угасает.       Он чуть улыбнулся и добавил тихо, почти для себя:       — Но иногда встречаешь что-то, что не хочется отпускать… хотя это редко бывает.       — В последнее время я заметила, о чем вас ни спросить, Марк Блэйр, а ответ обязательно будет заумным! — захихикала женщина и спустилась к нему. — Почему вы не принимаете солнечные ванны в такую жару, а лишь плаваете, как водяной? — Подойдя поближе, она дотронулась кончиками пальцев до его бледной груди, покрытой веснушками. — Вам нужен загар.       — О, нет. — Возразил было он, прикоснувшись к протянутой руке и нежно опустив её. — Я предпочитаю не загорать, от солнца моя кожа наоборот сильно краснеет.       — Плохо быть совсем бледным, — поникла Шарлотт, убрав ладонь с его тела. Она оглядела его со всех сторон, а затем прошла к шезлонгу, сияя своим обнаженным заманчивым телом и бедрами.       — Вы, Лотта, желаете чего-то большего?       Женщина с густыми каштановыми кудрями окинула его дерзким взглядом и ответила:       — В мыслях такого не было, г-н Блэйр. А вы нуждаетесь сейчас в женщине?       Его глаза заметно округлились.       — Нет.       — А кто вам нужен?       — Мне пока никто.       — Ах, как это, как же без женщины... — Воскликнула она. — Вам больше нравятся мужчины?       — Нет, — коротко ответил он, скрывая раздражение, — не задавайте таких вопросов, мисс Харпер.        — Значит вы делаете это сами? — захихикала она.       — Нет, мисс Харпер, — сердито отрезал он.       — Весьма любопытненько, — Шарлотт шагнула обратно в дом, оценив Марка взглядом. — А о чем вы думаете чаще всего?       — Я думаю о вишнях. — задумался он. — О самых простых вещах.       — Не думала, что вы такой сладкоежка, — она игриво рассмеялась.       Мужчина лишь что-то пробормотал себе под нос и наступил на подстриженный газон, а затем лег на шезлонг, укрывшись под тенью зонта и накинув на голову свою соломенную шляпу. Теперь под зонтом его отдыхающее тело было совсем не видно.       У меня был отличный шанс спуститься, подойти к нему и заговорить, но что-то останавливало — тихая музыка, его блаженное спокойствие, которые не хотелось разрушать. Я оставила окно открытым, плюхнулась на незаправленную постель и ещё раз прокрутила вечер в голове. Потом вспомнила про телефон в гостиной. Встала, прошла через тихие коридоры, взяла трубку, услышала привычный гул и набрала номер Бет.       — Привет, Бет… это я, Элли, — сказала я с лёгкой улыбкой, прислушиваясь к её голосу.       — Элли! — обрадовалась она. — Какая радость слышать тебя! Как ты?       — Ох, всё ещё пытаюсь прийти в себя после вечера… — рассмеялась я.       — Я никогда не забуду этот вечер, Элли, — промолвила она, когда услышала мой голос.       — Что случилось, Бет? — спросила я, ощущая, как внутри всё ещё теплится возбуждение от танца, смеха и его взгляда.       — Ах, Элли… — начала она, и в голосе слышалась улыбка. — Вчера мы вместе поехали с Феликсом домой, и пока ехали до его дома в Уортли, разговаривали обо всём на свете. А когда остались наедине… он вдруг раскрылся передо мной.       — Правда? — удивилась я.       — Да, — продолжила Бет, её голос звучал словно лёгкий восторг. — Он такой, каким должен быть настоящий молодой человек: благородный, внимательный, и в то же время свободный. В его манерах столько грации, Элли, и вместе с тем ощущается воспитание и порядочность! Я никогда прежде не встречала кого-то с такой гармонией свободы и учтивости.       — Помимо этого, он и в самом деле красив внешне, — дрожащим голосом добавила Элизабет. — Его блондинистые волосы и зелёные глаза свели меня вчера с ума. Именно благодаря этому на его происхождение можно закрыть глаза.       — Закрыть глаза? — переспросила я. — Ты слишком склонна расхваливать всех по первому впечатлению. Если достаточно с ним разговориться, поймёшь, что натура у него немного… непростая. Он увольняется с работы то с одной, то с другой по несколько раз в месяц — вечно шляется туда-сюда. По моему опыту, Фел весьма безответственен, если теряет интерес. Это касается и всех его девушек, и учёбы, и работы…       Бет молча слушала, и мне показалось, что в душе она со мной не согласна.       — Хочешь сказать, он плохой парень? — воскликнула она.       — Я не хотела бы судить поспешно, — ответила я. — Но по моим воспоминаниям… Наигранные образы встречаются сейчас слишком часто. Видеть в человеке только положительные качества, особенно при первом знакомстве, преувеличивая их — это не всегда благо, Бет.       — Ой, Элли, — засмеялась Бет, перебивая меня. — Неужели ты учишь меня жизни, а сама не закрываешь глаза на Марка, когда он к тебе подкрадывается? Думаешь, я не видела ваши взгляды друг другу вчера?       Мое лицо покраснело и в горле встал ком, она резко вывела меня из равновесия, но сглотнув его, я продолжила свою лекцию:       — Всё дело в принципах, Бет. Если парень безответственен, быстро теряет интерес к делам и людям — это повод задуматься. У Фела, по моим наблюдениям, именно так. Ошибки бывают у всех, но наивно видеть только плюсы.       — Я не могу думать о том, что он плохой! — сказала она. — У него такие планы на жизнь, его песня вчера была просто потрясающей… Моё сердце тут же растаяло. Его манеры весьма грубы, но такие искренние — этим он и покоряет.       — Соглашусь, но Бет! — рассмеялась я. — Тут не о случайных мелочах речь. Речь о системных привычках, о том, как человек ведёт себя в жизни. Если закрыть глаза на прошлое Фела, он может быть хорошим парнем. Но внимательность и зрелость — это то, чему стоит учиться, и именно этому я тебя и пытаюсь научить.       — Ты опять включила режим профессора! — воскликнула она. — Но скажи честно, Элли… а с Марком ты тоже так строго оцениваешь каждое движение? Или там «уроки жизни» как-то проходят сами собой?       Я покраснела и попыталась отбросить вопрос, но Бет не отпускала:       — Ну давай, признавайся! Он ведь явно пользуется твоей слабостью к тому, что он такой взрослый и неприступный, да? Я посмотрела на него вчера. Солидный дядя, ничего не скажешь. И, честно, правда кажется таким недосягаемым… Слухи были правдой, что он какая-то загадка. Интересно наблюдать, как он ведет себя. Но честно он мне не нравится — слишком взрослый и занудный для меня. Мне кажется он из тех, кто будет отчитывать тебя по каждому моменту. Точно, как наш профессор Саймонсон…       Я усмехнулась и слегка покачала головой:       — Ох, Бет… Так ты прямо его сравниваешь с учителем?       — Ну а что? — Бет добавила. — Когда он ходит с этим своим видом «я всё знаю и всё могу», у меня сразу вспоминается Саймонсон с его бесконечными лекциями и «правильным» поведением, и какой он безупречный нарцисс.       — Бет! — рассмеялась я, но голос предательски дрожал. — Это совсем другое. Тут нет ничего с первого взгляда или случайного влечения. Марк — это… сложнее. И мне важно понимать, что за человек, а не только внешность.       — Ах, Элли… — Бет вздохнула. — Слушай, если ты уже «учишься понимать человека», значит, Марк у тебя в списке самых сложных учеников, да?       — Может быть, — тихо ответила я, — но это именно тот урок, который я хочу пройти.       Бет рассмеялась:       — Ладно, профессор, учти. Мистер Блэйр — серьёзная «конкуренция» твоим рассуждениям и наставлениям!       В любом случае у Бет появилось навязчивое желание познакомиться с Феликсом поближе и уловить любой случай встретиться в следующий раз. Она в отличии от Феликса действительно была красива не только снаружи, но и внутри, к тому же получит совсем скоро образование с отличием в одной из лучших Шеффилдских частных пансионатов, владеет сотнями тысячами фунтов и тратит деньги в день столько, сколько зарабатывал бы О‘Коннелл за месяц. Она была рождена в почтенной титульной британской семье, в отличии от меня, Сеймур — и именно всем своим богатством она была обязана своему отцу и знаменитому английскому роду.       Наше имение поместья Сеймуров приносило доход в виде десяти-пятнадцати тысяч фунтов стерлингов ежегодно. К скромному несчастию нашей семьи поместье наследовалось строго по мужской линии, но старший брат матери, по совместительству мой дядя, загадочным образом умер от асфиксии в возрасте двадцати трех. Его неожиданная и столь неприятная смерть стала большим ударом для семьи. Дедушка, которого звали лорд Уинстон Леонард Сеймур, от потери единственного сына тяжело заболел и больше не смог работать за писательским столом, окончательно слегнув на кровать.       И, поскольку в роду отсутствовал ребенок мужского пола, после смерти дедушки оно должно было перейти к дальнему родственнику. Троюродный брат был весьма неприятным и ненадежным человеком для Уинстона, поэтому он всеми силами пробовал переписать договор в пользу будущего жениха своей собственной дочери, чего он и сделал. Пэр Уинстон умер спустя три года после смерти сына, а после слегла и его жена. Ныне покойных бабушку и дедушку я никогда не видела в лицо, но всегда помнила на семейных фотокарточках.

***

      Лорд Уинстон Леонард познакомился с моим отцом, Артуром, который был тогда уже морским офицером дальнего плавания, в французской пекарне, куда часто приходила моя мама. Они мгновенно подружились, и за некоторый срок отец вполне удостоверился в благополучии своей дочери, имевшей счастье приобрести такого сильного и невозмутимого военно-морского офицера, какого не часто встретишь в Англии.       Свадьба родителей была назначена спустя год встречи их отношений, за неделю до неё Лорд Уинстон подарил свой прощальный визит. Однажды в саду дед обратился к матери.       — Обещай, — сухо кашляя, начал он. — Что будешь мне часто звонить и писать, если вдруг вы уедете с Артуром куда-то.       — Конечно, отец, можете быть уверены.       — И, надеюсь, мы часто будем видеться здесь, в графстве Саут-Йоркшир.       — Едва ли я смогу покинуть Шеффилд в ближайшее время, — сказала Кэтрин. — Однако, Артур хочет увезти меня на свой остров Мэн.       Лорд Уинстон, услышав было это, невольно расстроился и не предвкушал никакой радости от подобной новости.       — Надеюсь, вы сможете приехать к нам снова следующим летом на сбор яблок в саду, — сказал он. — Ваш приезд, Кэт, обрадует меня больше всего.       — Обещаю.       — И прошу тебя ещё об одном одолжении. Не согласишься ли ты взять вот этот браслет? — Уинстон протянул дочери втиснутый в красный бархат овальный золотой браслет.       Он отливался необыкновенным оттенком платины, очень тонкий, но в тоже время на нем возвышались крупные рубиновые камешки, наподобие отшлифованных зернышек. Если поворачивать его в разные стороны, то можно было заметить, как в глубине их загорались алые яркие огни. Спустя несколько лет мама показывала мне их и запомнился этот браслет мне больше, как золотой, словно внутри него покоился настоящий египетский песок.       — Этот браслет принадлежал ещё твоей бабушке, Кэт, — обратился он. — Позже его носила моя мама. По преданию именно он защищает женщин от плохого и отгоняет их от неприятных мыслей, защищает её детей, даря благополучие в семье. Думаю, сейчас самый подходящий момент передать тебе его, Кэтрин.       Асфиксия, астма, ранняя смерть детей — были спутниками нашего рода. Долгое время мы думали, что это касается того, что жизнь в Шеффилде не подходит нам, но это преследовало веками и в Лондоне. По поверью дедушки это проклятье существовало из-за того, что мы, будучи прибывшими подчинять, нормандцами из Англии в 13 веке, перешли дорогу местным кельтам из королевства Элмет, устраивающих различные обряды возле рек Шиф и Дон, которые считались священными. Уходя, они наслали проклятье на все семь родов покорителей, прибывших остаться здесь.       Этот крест стоял до конца наших дней, поэтому, начиная с нашего дедушки, мы стали проще относиться к простым людям, сдавать им наш общий дом, делить еду и общаться с ними. Бабушка была одной из тех, кто начал эту традицию. Последние прибывшие к нам гости, прямые потомки древних кельтов — Марк Блэйр и Феликс О’Коннелл не были исключением…       По словам матери она не могла отвести глаз от этих желтого цвета ярких огней на браслете, переливающихся внутри его крапинок.       — Носи его всегда с собой и везде, — сказал было он.       Бракосочетание состоялось во вторник, когда родители отбыли в Аббатство. Во время всего процесса венчания на матери был надет этот песочный браслет, напоминающий об её отце.

***

      Моему взгляду бросились ярко-синие ирисы в вазе, подаренные Феликсом недели назад. Они стали увядать — сухие лепестки падали вниз, а листья слегка пожелтели. «Будто это было только вчера. О, как же быстро идёт время», — показалось мне.       Тем временем я спустилась за завтраком и увидела прямо перед собой пробегающую обнаженную фигуру Марка, заходящего в свою комнату после душа. Он тихо закрыл дверь и больше его не было слышно. Сердце в тот момент невольно дрогнуло, как и в первый раз, заставив меня вновь забыть о том, по какой причине я спускалась вниз.       К счастью, в гостиной и на кухне было пусто и тихо, вероятнее всего я осталась с Марком и Шарлотт в доме одна. Окна были открыты на распашку, отчего слышался стрекот цикад в саду. На столе покоились стаканы со свежим лимонадом, приготовленным Полли.       Аромат свежих яблоневых деревьев в саду, тишина, прогулки на велосипеде от центра Шеффилда до дома и обратно, а затем опять — в душ. Всё напоминало мне беззаботную летнюю жизнь в английской почти забытой деревушке. Смотря на многочисленные небольшие дома на фоне бескрайних ярко-зеленых полей, позади которых обычно виднелась тусклая серая мгла, невольно понимаешь ментальность Великобритании. Люди, коренным образом живущие здесь, в крови сохраняют свое прежнее спокойствие и невозмутимость. Это особенно хорошо заметно на их лицах — они могут быть спокойными, но эмоциональными, холодными, но вспыльчивыми, веселыми, но печальными. В них никогда не было напряжение и безоглядности на мир и город, в котором живут.       Это было моей непременной радостью, небольшим уголком, в который я могла окунуться после шумной жизни в центре Лондона. Именно здесь возможно было оглядеться и сказать: вот это мой сад, это моя чердачная комната, а вот мои владения — небольшой велосипед и бескрайние зеленые поля, Шеффилдский лес, небольшие речки, протекающие возле дома. Всё это было моим миром. Всё, что было мне дорого и то, что действительно успокаивало меня — здесь. Моя семья, мой проигрыватель, мой дневник. Мама, Марк, Шарлотт, Бет, Полли и Феликс. Всё это было моим. Мое королевство, а здесь я маленькая королева. Маленький ферзь на шахматной доске.       Позже я решила, что отправлюсь сегодня снова погулять и поесть мороженого. Наверное, позавтракаю и пообедаю в центре. Меня больше не интересовало преследование Блэйра в этом доме. Собираясь на улицу, я с радостью отметила про себя, что меня нисколько не беспокоит, то ревнует ли он меня к Феликсу. Меня больше не интересовали ни он, ни веселая походка, ни веснушки на его лице, ни его пульсирующие венами руки — было абсолютно все равно. Я подумала о том, что может быть было лучше провести время самой с собой, нежели вновь вникать в эту неразделённую любовь.       Но остальная часть было крайне убеждена в том, что я все равно не уйду с пути этой борьбы, все равно пойду до конца, уяснив раз и навсегда, что скрывается между нашими отношениями, чем провести август в одиночестве, когда он уедет, или, быть может, всю остальную жизнь в непонимании этих чувств. Я хочу быть победителем и завоевателем, нежели осознать, что я проиграла. И пусть это ощущение борьбы требует выдержки, я принимаю его с грацией, выверенной годами воспитания: так поступает истинная наследница рода, держащая в руках не только своё сердце, но и честь своего имени.       Я хочу знать любовь, и лучше — узнать её с тобой, чем с кем-нибудь другим. Я хочу узнать твое тело, а через него — познать саму себя.       Я уже взяла сумку, когда тихий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. На мгновение сердце замерло, а мысли рассыпались, и я поспешила к двери. «Вероятнее всего Полли принесла еды», — показалось мне. Приоткрыв дверь, показался силуэт.       — Доброго дня, Элли. — напротив оказался Марк Блэйр. Тот самый, днями назад которого я ненавидела всем своим сердцем. Мужчина в возрасте стоял, вскинув темно-рыжие локоны и держа в руках поднос с ароматной едой, а его светло-серые глаза блестели.       — Тебе необходимо поесть. — спокойным голосом сказал он.       Я старалась смотреть на него с долей уважения и все той же бескорыстной любви, которой укутывала его в первые дни появления в нашем доме. В голову оседали те прежние мысли, что он с ней; все также проводит время, весело обсуждает новые идеи для картин. Г-жа Харпер была наилучшей пассией для Марка и это нельзя было не признать.       — Спасибо вам, г-н Блэйр. — ответила я и попробовала аккуратно взять поднос с его руки.       — О, нет, Элеанор, позвольте я донесу его вам, — неожиданно промолвил рыжеволосый. — И пройду к вам в комнату, если вы не против.       Столь деликатное предложение взбудоражило меня, но я понимала, что осилить это не смогу.       — Да, конечно, проходите. — сказала я немного дрожащим голосом и поспешно стала искать место для подноса.       Марк легкими, осторожными движениями зашел ко мне в комнату. Затем аккуратно поднес ко мне поднос с едой, на котором покоилась небольшая тарелка куриного супа и зелененький салат из рукколы с апельсиновым соком, а также небольшой черничной булочкой. Почему он так ведет себя со мной?       Когда мужчина мягко положил мне на кровать поднос, я обратила внимание на его ладони — длинные пальцы, пульсирующие вены и небольшая растительность. Вероятнее всего мое сознание слишком часто делало акцент на мелочах в то время. Затем рыжеволосый присел на край кровати.       — Мисс Кэт попросила Полли принести это тебе, но я забрал поднос у неё. — Немного смущаясь, сказал Марк.       Вкусив черничную булочку и запив её соком, я тихо задала встречный вопрос:       — Вам противно находиться рядом со мной?       Он тут же вздрогнул и растерялся.       — Почему ты так считаешь?       Впервые Марк обратился ко мне с местоимением «ты». О, как же долго я этого хотела. Никогда прежде в жизни я не улыбалась так, как улыбнулась сейчас. Теперь все будто шло по-моему, и жизнь больше не могла быть настолько лучезарной.       Я лишь отделалась пожатием плеч в тот момент, ведь больше всего хотела услышать его слова и мнение за все дни проведенные вместе. Вместе, но порознь, когда душа чувствовала, что будучи на людях абсолютно чужими друг к другу, тела невербально разговаривали между собой. Своим молчанием я лишь хотела показать его отношение ко мне.       — Нам нужно было поговорить, и я рад, что можем сделать это прямо сейчас. — Он опустил взгляд на поднос, словно собираясь с мыслями, а затем снова встретился со мной глазами. — Элли… вчера, когда ты так резко ответила мне… Что это было?       — Просто… Я извиняюсь. — ответила я.       — Знаешь, я не привык, что со мной разговаривают так, — сказал он негромко, но в голосе уже не было ни злости, ни раздражения — только усталость. — Особенно те, кто мне… — он на секунду запнулся и будто сглотнул это слово, сказав вместо этого: — к кому я отношусь серьёзно.       Я снова посмотрела на него — на эту рыжую прядь, упавшую на лоб, на взгляд, который пытался казаться строгим, но выдавал смятение. Мои глаза поедали его. Второй раз они увидели его подавленным и растерянным. Вряд ли я уже могла сказать что-то более, чем мое личное безразличие к нему.       — Возможно, я и хотела…              — Получилось, — его голос стал сдержанно обиженным.       Я подняла взгляд.       — И всё же вы пришли сегодня.              — Потому что… — он замялся, — мне бы не понравилось, если бы на твоём месте я проснулся один, без объяснений. Твой ответ все еще во мне всю ночь и все утро.       Что-то в этих словах отозвалось внутри. Я вдруг почувствовала, что ещё чуть-чуть — и скажу слишком много.       — Знаешь, — набрав воздуха, произнес Марк. — Я понимаю, что очень плохо вёл себя на днях, где-то молчал, где-то говорил слишком много, где-то игнорировал тебя, а где-то нет. Будь мне сейчас столько лет, я до сих пор не понимаю, как вести себя…       Но я молчала в ответ из-за негодования. Между тем в глубине души я была счастлива, что наши отношения стали раскрываться.       — Мне очень часто приходилось замечать вас так, будто вы постоянно игнорируете меня… — не выдержав, добавила я.       Блэйр инстинктивно отвернулся, будто пряча лицо от некоего стыда, коснувшегося его только что.       — Дело в том, — добавил рыжеволосый. — Я вовсе не игнорирую тебя. Однако прояви я к тебе больше внимание в эти дни, чем нужно было при всех, об этом сразу поднялся шум в доме. Понимаешь, что я имею ввиду?       Я покачала головой и улыбнулась, осознавая, что солнце наконец-то взошло, а стыд и недопонимания постепенно растворяются в солнечном потоке. Наши глаза здесь же встретились. «Ты смотришь на меня», — сказала я, не отрывая глаз и не произнося вслух. И он смотрел.       — Элеанор, вся проблема заключается в том, что я просто не хотел бы испортить всю твою жизнь своим присутствием. Я могу быть для тебя наставником или близким другом. Если все будет иначе, то люди сразу начнут говорить о нас, что я внимателен к твоему присутствию не как обычный сосед или гость этого дома, а как мужчина.       Я не хотела задумываться об этом. Каждый раз, когда Марк упоминал о невозможности наших дальнейших отношений, я просто хотела забыть его, его существование; данное чувство было хуже неприязни либо зла. Отмотать пленку назад, не выйти на улицу подышать воздухом и вкусить гранат, не согласиться поехать с матерью снова в Шеффилд и остаться в Лондоне с отцом. Я останусь, не буду изводить себя и никогда не узнаю — любовь к человеку, с которым ничего не получится. Это было бы намного лучше, чем чувствовать то, что я чувствовала сейчас.       — Пожалуй, хуже и не придумаешь? — Марк мягко прикоснулся к моему локону опавших волос, чтобы вновь их поправить. — Об этом всем точно поднимут слух.       Его взгляд поник.       — Ты, Элли, взрослая девушка, а не ребенок. И я отлично понимаю стадию твоего взросления и того, насколько сложно бывает в этот период понять себя. Уверяю, тебе просто нужно пройти этот этап и в будущем у тебя все будет хорошо. Появятся хорошая карьера, семья, любящий муж и здоровые дети. Представь, как это здорово… и ты тут же забудешь обо мне, — он будто нарисовал руками в воздухе мне картину будущего мира, а затем щёлкнул в ней пальцами, словно показывая, как легко его присутствие исчезнет из него. — Словно, как и мы забываем сны неделю назад.       Его слова очень больно задели меня, ранили до глубины души — так глубоко не проникало ничего прежде в моей жизни. В какой-то степени он был прав. Я поникла, и Марк лишь видел макушку головы.       — А теперь, доешь еду, ведь она остынет, пожалуйста, — произнес он, укладывая ладонь мне на плечо и уже прощаясь. — Внизу же тебя ждет корзиночка клубники, что мы собрали на днях в поле. Я тщательно помыл её, высушил полотенцем и выбрал самые красивые плоды для тебя.       — Спасибо большое, г-н Блэйр, — сказала я, но спросила, подняв голову, словно во мне все еще бушевал внутренний конфликт: — Но ведь никто не знает о том, какой вы человек? Какое дело кому-то до вас и ваших отношений?             Рыжеволосый промолчал, а затем добавил:       — Дело есть.       — Быть может, в двух словах вы просто хотите сказать, что не любите меня?       Марк на мгновение замер, словно взвешивая каждое слово. Затем тихо произнёс:       — Я не могу сказать, что люблю тебя… и, возможно, никогда не смогу. Но это не значит, что я не хочу заботиться о тебе, Элли.       Я молчала, ощущая, как сердце то сжимается, то наполняется теплом. Он сделал шаг ближе и осторожно обнял меня. Я пыталась отстраниться, но в его объятиях чувствовала себя защищённой.       — Береги себя, — добавил он. — Я буду рядом, но лучше никому не рассказывай о нас. Наши отношения и разговоры — это тайна только между нами.       Я кивнула, осознавая противоречие: его слова холодны, а действия — полны тепла. И это делало их ещё сильнее. Была ли это очередная уловка, призванная отсрочить новый приступ отвращения и стыда? До сих пор не ясно.       Мистер Блэйр спокойно ушел и закрыл за собой дверь, скрывшись в многочисленных комнатах дома. К сожалению никакие невзгоды не отнимали аппетит, когда я вкушала еду, принесенную им. Слезы текли из глаз и попадали в рот, смешиваясь соленым вкусом со сладкой булочкой.       Расстроившись и позавтракав чуть ближе к полудню, я забыла о своей поездке в город, оказалась на первом этаже и последовала на кухню в поисках той самой чашки клубники, о которой упоминал Марк. За окном Шарлотт, мама и несколько малознакомых мне женщин с мужчинами уже шумно играли во дворе в крокет. Блэйра совсем в их обществе не оказалось, он уже быстро исчез и запропастился — наверное сидит у себя и пишет что-то вновь. Крокет был излюбленной маминой игрой, в то время как меня он никоим образом не интересовал. Особенные виды спорта, кроме шахмат, не внушали интереса.       Мой отец-военный на самом деле ожидал мальчика вместо девочки, появившейся в августе; уже припас несколько детских синих распашонок, назвал меня Эдвардом Сеймуром-младшим и уже был готов играть со мной в его любимый бейсбол. До сих пор после рассказа мамы о мыслях отца эта история приносит некий оттенок разочарования в нем. Вернувшись сейчас в Лондон к отцу, я далеко не могла рассказать о своей «увлеченности» г-ном Блэйром. Что он мог сказать мне? Я разочарован в тебе, Элеанор. С самого твоего появления на свет. Опять толстая? Не выросла в росте? Носи эту обувь, а то у тебя ноги кривые, и вообще иди занимайся аэробикой и гимнастикой.       Я дотронулась до одной клубники, вкусила её и, расположившись лицом к ограде, стала наслаждаться последними лучами солнца. Потрясающе свежая и вкусная, такая сочная, что сок стекает с нее, и капли плавно падают на одежду. Мне нравилось наблюдать за тем, как, казалось бы, сияющий день перетекает в синие сумерки и туман. В это время во второй половине дня все уходили плавать в соседнюю реку, либо наливать бокал вина, танцуя под любимые шлягеры 80-х. Зайдя в гостиную, я демонстративно достала и разложила на столе репродукции картин Ван Гога, что покоились на книжных полках. Просто оставлю это здесь. Вероятнее всего он поймет, когда пройдет мимо.       Когда я вглядывалась в эти бесконечно, странные облики картин, то почувствовала, как кто-то легонько дотронулся до моего плеча.       — Как ты, доченька?       Это была мама. Она нежно обняла меня, поцеловала в щёку, а затем подгладила по волосам. Как обычно от неё веяло запахом легких сигарет, воском и чем-то довольно терпким.       — Всё также. — ответила я почти полушепотом.       — Прости, что не зашла к тебе ещё утром, не узнала, как твое самочувствие, — сказала она. — Мы с Шарлотт встречали новых неожиданных гостей, что пришли сегодня. Они из США, зашли буквально на сегодняшний день, и уедут послезавтра в свой дом. Сняли целый соседний в Шеффилде.       Мысль о том, что в нашем доме останется ещё большее количество человек, повергла меня в ужас. Остались две свободные комнаты. Неужели мама освободит даже место в моей чердачной комнате, и я уйду жить в наш подвал?..       — Ладно, не расстраивайся, милая, ты все также будешь жить там, — одухотворенно сказала мама, увидев мое выражения лица, а затем погладила по щеке.       — А где ты собираешься селить ещё? Сколько человек приехало?       — Их две женщины и двое мужчин.       — А мужчин? Ты собираешься селить вместе в маленькой комнате? — удивилась я. — Опять что-ли «особенные». Мама, где ты их вообще находишь.       — Вовсе нет, Элли, нет, — рассмеялась она. — Один из них француз, недавно эмигрировавший из США. Другой блондин из Милано, итальянец.       Услышав эти истории, я невольно заревновала мать и прямо спросила:       — Они тебе нравятся?       — Ну, как сказать, — она вздохнула. — Эти гости сейчас принесли нам отличные деньги, поэтому отказать здесь нельзя. Да, и тем более они со своими пассиями.       — Ах, — я удивилась. — Надеюсь, они уедут побыстрее. И предупреждаю кушать я с вами за одним столом отныне не буду, пусть Полли также сама приносит еду мне.       — Хорошо, но покажись хоть одним глазком.       — Не собираюсь, — фыркнула я. — Мне не очень.       — Эх… — вздохнула матушка и присела ко мне на диван, взяв в руки репродукции Ван Гога. — Что же ты читаешь?       Впервые за долгое время я почувствовала её интерес ко мне.       — Это репродукции Винсента Ван Гога, что я привезла этим летом из дома.       — Даже не замечала их. — она удивленно раскрывала каждую картину своими изумительно тонкими пальцами. На её запястье покоился красивый жемчужный браслет, а на безымянном пальце обручальное кольцо. Оно тихо напоминало о нашей семье, о моем отце, о том, кто я есть, о наших связях, что неразрывны, несмотря на время и расстояние.       — Да, это они.       Глубоко внутри я была несчастна и хотела отказаться от компании матери. В одиночестве мне всегда было легче, но именно оно больше всего тревожило меня. По мере того, как она все ближе приближалась ко мне, то я заранее выискивала обходные пути того, каким способом обсудить это, прежде чем она первая загонит меня в угол.       — Как все же похож наш Марк на Винсента… — начала матушка.       Наш Марк… Довольно интересно она начала относиться к нему.       — Да, они довольно похожи. — коротко отрезала я, пытаясь не проявлять излишней заинтересованности.       — Я заметила, как он замечателен. Потрясающий человек. Религиозный. Имеет столько всего за собой. Наверняка ему часто говорили об этом сходстве.       — Я спрошу его в следующий раз, — невольно и довольно уверенно обронила это я, не заметив, как в этой фразе таился короткий намек нашего близкого общения.       — А вы уже так близко общаетесь? — спросила она, ухватившись за это.       Я смотрела на неё. Сейчас моя душа была обязана солгать и сказать, что она все неправильно понимает.       — Нет. Просто обсуждаем иногда наш общий интерес к искусству в целом.       Мама, ты никогда не узнаешь, что было в Крукс-Вэлли.       — Послушай, — начала она. — Быть может ты поступишь в университет искусств. Надо уже думать об образовании. Хотя, можно взять и Gap Year…       — Поживем — увидим.       — Интересно, куда он отправился сегодня, — мама взглянула в окно. — Как идет его процесс картин, не знаешь?       — Вроде знаю, что ему осталось покрасить в цвет тот самый набросок католической церкви. Больше ничего.       — Да, Блэйру осталось совсем недолго оставаться у нас, его глубокую, артистичную натуру мне так и не удалось познать, и не удастся, по всей видимости, никогда. Он очень часто загадочно молчит и всеми способами пытается избежать разговора со мной, — она глубоко посмотрела мне глаза, пытаясь достать меня. — В августе он уедет, нужно будет заранее купить ему билет до Лондона.       Данная матерью отвлеченная манера разговора была самым точным способом вывести все на чистоту. Мне просто хотелось сказать ей: «Нам не обязательно обсуждать Блэйра, давай будем делать вид о том, что не знаем, о чем идет речь.»       — Я не знаю, в чем причина его молчания, — промолвила я, сжав губы. — Он кажется мне очень странным, поскольку всегда где-то исчезает.       — Художники есть художники, милая. — сказала она, захлопнув книгу. — Марк тебе нравится?       У меня смешалось всё.       — Нет. С чего бы мне понравился такой старый и занудный старик?       Я высокомерно рассмеялась, делая вид, что на самом деле всё так и есть.       — Ты не хочешь поговорить со мной об этом?       Она загнала меня в угол.       — Нет, не хочу.       Вот. Всё стало ясным.       — Элеанор, не прячься от чувств. Если что я — рядом.       Мама, по всей видимости, понимая, что давка на меня — не принесет успеха, закончила разговор и привстала с софы. Её ладонь оказалась на моей голове, поглаживая меня, я же поникнув сидела, стыдливо смотря вниз.       — Я буду ужасной матерью, если однажды ты захочешь поговорить, и меня не будет рядом.       Подняв взгляд, я взглянула в её глаза — глубокие, карие, с перламутровым отблеском, в которых можно было раствориться. Мне хотелось расплакаться, но слёзы держались в себе. Я любила её всем своим сердцем, как ребенок может любить свою родную мать, и чувство стыда переполняло душу. Между нами стояло молчание и недосказанность, и я не могла рассказать ей правду. Нет. Пока не могла. О том, что на самом деле происходит.       Мне хотелось пока уберечь её от этого признания, словно защищая хрупкий цветок от резкого ветра, ведь спокойствие её души было для меня важнее всего. Я не хотела тянуть на неё тяжесть своих переживаний.       — Я пойду, продолжим играть в крокет.       — Удачи вам.