Цветущие ветки миндаля

      Время проходило довольно стремительно. Казалось, будто оно куда-то спешит, а то и вовсе пытается убежать от тебя, а ты пытаешься его догнать. Хочется угнаться за временем, быть может, даже изобрести машину времени, чтобы существовала возможность исправить некоторые ошибки.       Воздух был насыщен запахом земли после дождя, а на небе густели тучи. Я представляла, как устроюсь на холодном камне, и буду наблюдать процесс создания картины. Вероятнее всего куплю по дороге корзину клубники и есть ее, промыв где-то в соседней реке.       Мои глаза проснулись ещё до рассвета — будто меня позвали. В доме царила тишина, только посапывание и храп каких-то гостей за стенкой внизу. Я вспомнила, как вчера они гоготали до полуночи, и внутри меня сразу зажглась маленькая искра пакости. Ну что ж, пора платить по счетам… Пришла эра отмщения, и просто так я это не оставлю.       Я достала свою скрипку, и холодные струны под пальцами казались особенно звонкими и аппетитными в это утро. Я устроилась прямо у окна и резко повела смычком — первый звук разрезал тишину так, что я сама чуть не подпрыгнула. Где-то на втором этаже кто-то дернулся в постели… Отлично.       Я выбрала «Лебединое озеро» Чайковского — ирония ситуации только подогревала меня. Вот уж действительно: никакие белые лебеди, а черные вороны, которых я поднимала своим «исполнением». Я попыталась попасть в правильные ноты, но чем сильнее старалась, тем больше они упрямо расползались. Смычок дрожал, я сбивалась, но это было даже лучше — чем фальшивее звучало, тем вернее цель достигалась, и это мне крайне нравилось.              В какой-то момент скрипка заскрипела так жалобно, что я сама рассмеялась и чуть не свалилась с табурета. Где-то раздался сердитый стук кулаком и скрип кровати, а затем голос.              — Потише там! — донеслось сонное бурчание некоего мужчины. — Какого чёрта кто-то играет на скрипке так рано, да еще так ужасно! Мои уши!       А я только сильнее вжалась в смычок и почти торжественно выдала финальный аккорд, будто стояла на сцене перед оркестром, и рассмеялась во всю силу. Скрипичная месть удалась. Так вам и надо, ибо нечего мешать спать королевскому ферзю. Однако, радость будто длилась недолго. Уже через час по дому зашаркали знакомые шаги — с утра мама ходила по коридорам с усталым и одновременно торжественным видом, вновь включила режим командира, раздавая указания мне и Полли:              — Элли, принеси гостям пунш. Уберись в библиотеке, там пыльно. А ты, Полли, поправь простыни. Занавески и шторы надо постирать! Постирать, я сказала!              Бедная женщина тут же всколыхнулась и побежала в прачечную дома, а я, вздохнув, взяла тряпку и отправилась наверх. В одной из комнат, где была библиотека, пыль ложилась на пальцы серым налетом и щекотала в носу. Книги стояли плотно, будто их никто не трогал годами: тома Байрона, Диккенса, старые христианские молитвенники и Библия в потертой коже. И вдруг тряпка сдвинула один небольшой томик — корешок отличался от всех остальных. Я потянула его.       Lolita.       Vladimir Nabokov.       Название узналось сразу, и я ахнула от удивления. Это же та самая книга-скандал, о которой шептались газеты ещё двадцать лет назад и обсуждали все кому не лень. Мама, наверное, купила её ради фасада, а потом спрятала здесь, среди респектабельных томов, как пятно на белой скатерти. И почему она лежит здесь? Надо убрать её в склад, чтобы не мозолила глаза и не портила впечатление о нашей семейной библиотеке. Не уж то мама купила, но зачем? Кто её здесь оставил?       Мама? Она любила выглядеть «современной» на чужой счёт. Но тогда почему спрятала среди классики и религии? Или кто-то из гостей? Пауль? Адриан? Они вполне могли хвастаться, что читают то, о чём шепчутся, но когда они успели перетащить книги?       И тут же мелькнула ещё одна мысль, от которой щёки вспыхнули: А если это Марк? Может быть, это он принёс её с собой? Неужели читал? По телу пробежала дрожь, и я быстро оттолкнула это предположение, словно оно было опаснее самой книги.       Я раскрыла её — всего несколько строк. Взрослый мужчина и маленькая девочка. Слова такие липкие, тяжёлые, мне стало жарко и стыдно, и я захлопнула книгу, словно она могла обжечь.       На корешке все то же имя. Lolita.       «Так будут называть меня, если я начну отношения с ним», — мелькнуло в голове. Не Элли, не Элеанор, и даже не Нора, а это короткое, чужое имя, с приговором внутри. Уже Бет и Феликс устроили посмешище с меня, что я теперь не могу рассказать никому, так еще и это прозвище. Наверное, не зря он говорил, что не хочет терять свою репутацию в отношениях со мной. Может, он и был прав.       Стоит ли игра своих свеч? Лучше ли просто все закончить и не начинать, утихомирив свои половые инстинкты, и каждый пойдет своей дорогой. Я поступлю в университет, а он продолжит дальше работать и заниматься своими делами. Лучше ли сделать вид, будто мы вновь не знаем друг друга и обычные соседи по комнате — сохранить наши жизни и не превращать все в темы для обсуждения и нервировать моих родителей.              Я быстро сунула книгу обратно, глубже между томов, и протёрла полку ещё раз, как будто могла стереть сам факт того, что нашла её. Дверь приоткрылась, и мать заглянула в библиотеку.       — Элли, ты ещё долго? — её голос прозвучал почти нервно. — Там надо помыть посуду. Пунши-пунши. Давай быстрее!       — Да, мама, — ответила я, стараясь не выдать, что руки дрожат. — Сейчас, минуту и я приду.       Она захлопнула дверь, и тишина снова накрыла комнату. Я все еще смотрела на ровный ряд книг и знала: среди них, спрятанная, осталась та самая загадочная история, как тень, которую невозможно вытравить.       Я бросила взгляд на часы: без пяти девять. Сердце дрогнуло — мне предстояло встретиться с ним. Когда мы оказались у порога дома, то я заметила, что в его руках был катастрофически огромный деревянный мольберт, сложенный в чехол. На скамейке покоился крупный, набитый будто всеми вещами в мире, рюкзак, а на его голове небольшая шляпа. Мне было интересно, как будут глядеть на нас остальные люди, поэтому просто не терпелось выйти.       — Как мы поедем, г-н Блэйр?       — Фух, — он протяжно вздохнул, измеряя свой рюкзак по весу, а затем громко положил его. — Вероятнее всего на машине.       — А откуда у вас машина? — я удивленно посмотрела на него. — Вы же приехали сюда с водителем.       — Верно, Элли, — усмехнулся он. — Но водитель остался в Лондоне. А здесь проще, я всего лишь арендовал машину на пару недель. В Шеффилде без неё не обойтись.       Блэйр на секунду замолчал, а потом сменил тему:       — Сходи пожалуйста на кухню и принеси две бутылки воды. Они в морозилке.       — Вы заморозили воду?       — Да, люблю, когда ледяная.       — А для чего? Мы могли просто купить холодный воды по дороге.       — Такую, к сожалению, не продают.       — Настолько холодную?       — Именно, Элли. Замороженная, как кусок льда. Представь: тридцать градусов жары, все плавится, а у тебя в рюкзаке бутылка, которая тает медленно-медленно. А через час у тебя все еще прохладная, минеральная вода.       Я рассмеялась:       — То есть вы придумали собственный холодильник?       — В какой-то степени, — он улыбнулся, довольный собой. — И никакого таскания лишних сумок или ледяных пакетов.       После его слов я последовала на кухню, минуя Полли, что уже убирала ранний завтрак для Блэйра. Гувернантка выглядела весьма уставшей и сонной. Мне хотелось немного пообщаться с ней, пока я искала бутылки с водой где-то глубоко в морозильной камере холодильника.       В камере лежали банки с пивом разных марок — от классических немецких заканчивая японским, мороженое, лед и наконец те самые бутылки с водой. Припрятал он их конечно очень глубоко, по всей видимости, чтобы они полностью стали ледяными.       Я потянулась внутрь, вставь на цыпочки и почти наполовину залезла в морозильник — мои маленькие руки едва дотягивались до холодных горлышек. Холодный мороз окутал лицо, и я фыркнула от этого ледяного дыхания, образуя теплый пар.       Наконец удалось ухватить добычу: в моих руках оказались тяжёлые, будто каменные, двухлитровые бутылки. Я едва удержала их и усмехнулась про себя: интересно, как он всё это собирается нести сам…              — Доброе утро, Полли. Скажите маме, если я буду отсутствовать сегодня, что я ушла на курсы по скрипке.       — Хорошо, Элеанор. — ответила она весьма слабым голосом, что давало ощущение, будто сказанная мной реплика забудется в ее голове через тридцать минут. Пожилая женщина даже не обратила внимания на мой «ледяной» сюрприз в руках, и зачем я собираюсь его таскать на курсы по скрипке.       — Отлично. А где мама сама?       — Уехала еще полчаса назад, — зевнула Полли. — Говорила что-то про портниху в городе и новое платье.       — А гости? — спросила я, нащупывая ледяное горлышко бутылки. — Спят? Или уже снова опохмеляются?       — Спят, — пожала плечами она.       Я рассмеялась. На моей шее все также висел небольшой полароид, подаренный бабушкой на день рождения. Никогда прежде я не брала его с собой и не доставала из шкафа. Сегодняшний день показался как нельзя самым лучшим, чтобы взять его с собой. Оказавшись у порога, то встретила его, в соломенной мягкой шляпе и синеватой рубашке.       — Monsieur l'eau? — спросила я, протянув две бутылки с водой.       — Это ты так французский учишь? — он улыбнулся. — Теперь я Мистер Вода. Надо говорить так: voilà l’eau, monsieur. То есть — «вот вам вода, месье».       — Voilà l’eau, monsieur, — повторила я старательно, будто на уроке, и прыснула от смеха. Мой язык стал заплетаться.       — Ты берешь с собой полароид? — спросил Блэйр, слегка дотронувшись до фотоаппарата на моей груди. — Какая это марка?       — О, да, я хочу попробовать начать фотографировать точно также, как это делает Шарлотт, сэр. Марка — Konica 35, она с автофокусом.       — Я пробовал фотографировать в начале шестидесятых камерой Minox, когда мне было двадцать, как и тебе, однако, она показалась слишком сложной. Раньше фотоаппараты были весьма тяжелыми. — Блэйр взглянул на свои пальцы, испачканные краской. — Живопись и фотография — что-то вроде неразрывной нити, не правда ли?       — Ха-ха, да, так оно и есть. Художник и фотограф делают почти одно и то же. И за этим довольно интересно наблюдать, когда ты сам не относишься ни к одному из них.       — Пообещай, что оставишь мне его и снимки, когда я покину вас.       Мое тело невольно вздрогнуло. Мы все также продолжали идти к машине.       — О-обещаю.       — Также мне бы хотелось взять каких-нибудь сладостей. И местные сувениры.

***

      Через минут сорок дороги я всё-таки задремала, уронив голову на плечо Марка. Машина мягко покачивалась на поворотах, и этот ритм будто убаюкивал. Он вёл уверенно, одной рукой держась за руль, другой иногда поправлял карту Шеффилда, лежавшую рядом на сиденье. Его профиль был спокойным, глаза сосредоточенно скользили по трассе и на мгновения по мне.       Спать рядом с ним было так чудесно — хотелось, чтобы этот момент тянулся бесконечно. Шорох шин по асфальту, тёплый воздух, лёгкий запах его кожи и мысль о том, что впереди нас ждёт отдых с человеком, который дороже всех на свете. Я старалась не думать о скорой разлуке через три недели и просто жадно цеплялась за этот миг. И вот, когда указатель «High Foy Station» мелькнул на обочине, Марк мягко коснулся моей ладони и сказал:       — Нам пора выходить. Просыпайся.       — Ах, что… где…       Я едва могла проснуться, поскольку сон в машине был настолько сладок, и этот момент нисколько не хотелось отпускать. Однако, когда я подняла свою голову, г-н Блэйр решил готовиться к выходу, попутно приглашая меня собрать свои сумки. Мы шли вплотную друг к другу, и Марк вел меня за собой к тому месту, где он заметил ту самую старинную, католическую церковь.       Когда мы вышли к станции ближайшего парка «High Foy» природа и погода была благосклонна к нам: не было ни одного намека на ближайший дождь или облачность на небе, не было большого количества людей, и лишь один стрекот цикад сопровождал нас. Мне так хотелось, чтобы молчания и тишины между нами не было, и я ее нарушила:       — Какую историю вы можете мне рассказать?       Услышав вопрос, он слегка улыбнулся.       — Практически любую. На твой вкус и цвет.       — Разве?       Я рассмеялась.       — Я вчера пробовал заниматься японским языком, решил вспомнить, и сейчас думаю об этом.       — Именно? Вам так нравится японский? Но зачем тратить столько сил на восточные языки? Разве они вообще нужны в нашем кругу. — Высокомерно отрезала я, но в моих словах была лишь искренность.       Я рассмеялась, думая, что это прозвучит как лёгкая шутка, но он сразу посерьёзнел.       — Элли, язык — это не только «общаться». Это целый мир. Япония дала столько искусства, философии, поэзии… — его голос звучал суховато. — Жаль, что ты видишь в этом только экзотику…       Я смутилась. Господи, ведь я не хотела его задеть. Мне просто показалось забавным — этот взрослый мужчина с соломенной шляпой, корпящий над японскими словарями. Теперь он шёл рядом, глядя прямо перед собой, и между нами повисла неловкая пауза. Впервые, я увидела своего собеседника таким — поникшим и закрытым. Мы пошли дальше молча, и дорога под сенью крон показалась длиннее, чем прежде.       Мы вышли спустя время к небольшому полю, возле которого одиноко стояла церковь и мелкие каменные тропинки. Марк установил свой мольберт и принялся за продолжение раскрашивания своего этюда, более того своим видом он ясно старался показать мне, что его не стоит беспокоить и спрашивать о чем-либо. Я же тем временем просто присела на поляну, укрыв место легким пледом, который мы взяли с собой.       День был безоблачный и ясный, порой теплый поток воздуха укрывал тело, а тишину заполнял стрекот цикад и шум ветра. Мазки Марка выходили стремительными, полные энтузиазма. Он ни разу не оборачивался и даже не вспоминал о моем существовании, будто полностью погрузившись в свою работу, что весьма расстраивало меня.       Я подумала сделать пару снимков на память на свой фотоаппарат Konica C35. Немного повертев ее туда-сюда, я поняла, как примерно с ней разобраться — это была моя первая попытка запечатлеть что-либо на камеру. Я навела объектив на Блэйра, стоявшего у мольберта и увлеченно рисуя, а затем сделала щелчок. Показалось, будто снимок был уже сделан, на моей пленке из 40 кадров осталось 39. Осталось лишь заполнить оставшиеся 39, проявить пленку, и мои фотографии готовы.       Марк даже не заметил щелчка фотоаппарата, отчего я тихо рассмеялась про себя. Спустя время я достала свой плеер с музыкой и наушниками. Вставила кассету группы The Smiths, и моё сознание сразу же улетело в некое стремительное пространство вместе с облаками на небе.       Когда я мягко легла на землю, то краем глаза видела, как Марк посматривал на меня, отчего было невероятно интересно узнать в этот момент, о чем он думает, но лишь его образ и присутствие без слов наполняло ощущением теплоты. В наблюдении за бесконечным облаками, мыслями о скором конце лета я постепенно уснула.

***

      — Элеанор?       Едва проснувшись, спросила я:       — Марк?       Лучи испепеляющей звезды били мне прямо в глаза. Мужчина сидел в соломенной шляпе возле меня, обняв свои колени, и вновь заботливо спросил:       — Солнце не сильно печет тебе лицо?       — На самом деле, да.       От моего ответа на лице озарилась улыбка, я наконец-то смогла увидеть его черты снизу верх, и тонкий факт того, что его лик распространялся яркими лучами солнца, которые били мне в глаза, трепетал этот момент. Не выдержав этой боли в глазах, я решила встать и сесть.       — На каком этапе вы сейчас?       — Эм, — он слегка смутился. — Даже и не знаю. Этот процесс может быть таким долгим, порой я и сам не знаю, когда наступит конец. Картину можно дорабатывать бесконечно.       — Вот как.       Он весьма озадачил меня данным ответом.       — Я давно хотел обсудить с тобой кое-что.       — Что именно?       — Есть ли что-то, что тяготит тебя?       Я не могла точно переварить его вопрос и ответила, как обычно.       — Нет, ничего.       — Ты уверена в этом?       — Точно. — ответила я вновь, стараясь не показывать свою тревожность в этом ответе, но мои несколько попыток явно провалились.       — Хорошо, — промолвил он, будто хотел сказать этим «Хорошо, я не буду тебя трогать, если ты не рассказываешь». А затем продолжил: — Например, меня часто что-то определенное тревожит здесь. Думаю, дело в моих картинах, от результата которых многое что зависит. Мне бы хотелось, чтобы все было завершено идеально и отослано в Лондон.       — Уверена, что всё будет именно так. Вы же работаете каждую секунду. Думаю, всё обязательно получится.       Он мягко улыбнулся, глядя в сторону поля.       — Знаешь, многие люди так говорят… — Марк вздохнул и после паузы добавил: — Но мне вот любопытно: почему тебе больше всего хочется проводить время именно со мной? А не с ровесниками? У тебя же есть друзья. Да и дел хватает.       — Мне с вами спокойно, — ответила я после раздумья. — И интересно. Эта атмосфера… она была с первого дня, как вы появились в доме. Вероятно, я говорила это уже вчера.       — Ты говоришь всегда так чётко, кратко и прямо, — он рассмеялся, но в смехе слышалась лёгкая дрожь. — Приятно это слышать… просто, знаешь, я всегда задавался вопросом: чем я вообще мог тебе понравиться?       Казалось, г-н Блэйр ведёт разговор к чему-то особенно интимному. Но во мне вдруг не нашлось желания отвечать откровенно: словно я снова испугалась его близости, хотя ещё вчера была открыта нашему общению. Он, будто почувствовав это, решился добавить:       — Прости… если сбиваю тебя с толку. Я не хотел, чтобы тебе стало неловко.       Меня мучило любопытство: что будет, если я наклонюсь и коснусь его губ прямо сейчас? Ответит ли он мне или отстранится? Может быть, лучше подождать, не торопя то, чему ещё не пришло время. Ведь если бы Марк действительно хотел этого, он давно сделал бы шаг первым.       Я решила удержать себя: продолжить разговор и не разрушить ту хрупкую близость, что только-только возникла между нами. А вдруг он просто встанет и уйдёт, перестав говорить со мной до самой поездки в Лондон?       Молчание повисло между нами, неловкое и тягучее. Оно лилось около пары минут, каждый думал о чем-то своем, и я решила его нарушить, послушав зов своего сердца, что сейчас все еще не готово к этому.       — Я хотела бы поделиться об одной вещи…       — Что за вещь, Элеанор? — он придвинулся ближе, словно боялся упустить ни слова.       Я замялась, собираясь с духом.       — Я и сама не понимаю, — произнесла тихо. — Почему мне всё время хочется быть рядом именно с вами… а не с кем-то из моих ровесников.       Марк чуть нахмурился, будто эти слова задели его глубже, чем я ожидала.       Мой голос дрожал не меньше его. Было непривычно открываться в такой интимной обстановке — обычно все эти мысли я записывала в дневник или в редких случаях делилась с Бет. Мать или отец никогда бы не поняли… они решили бы, что их дочь полезла на мужчину старше себя. Я боялась: стоит рассказать что-то подобное Марку, и он пойдёт к ним, скажет: «Вам стоит присматривать за вашей дочерью». А они снова начнут читать нотации и ругать меня.              Мое беспокойство, кажется, читалось на лице. Марк заметил это и тихо спросил:       — Всё в порядке? Ты словно потерялась где-то в своих мыслях.       — А? Да… — я очнулась и поспешно добавила: — Только пообещайте, что вы не расскажете о моих чувствах моей матушке… или кому-нибудь ещё дома.       — Нет, конечно, — он сразу вскинулся. — Я никогда тебя не предам.       — Хорошо…       Но я не могла поверить этим словам. Я уже не верила никому. Даже самой себе.       Он обнял меня. Точно также, как это случилось на качелях. Я не стала сопротивляться, ведь давно хотела, чтобы кто-то обнял меня в этом доме, а особенно Марк. Мне никогда не представлялось, что прямо сейчас, на этом поле, мы когда-нибудь будем утопать в некоей нежности, подзадоривании чувств друг друга. В объятиях чувствовалось человеческое тепло и понимать подобное было невероятно приятно. Хотелось, чтобы этот миг никогда не заканчивался.       Марк слегка отпустил меня.       — Знаешь, — вздохнув, произнес он. — У меня тоже есть то, в чем я хочу тебе признаться.       — Ах, в чем же?       Я глубоко взглянула в голубые, перламутровые глаза. Его выражение лица явно что-то скрывало — губы сжаты, взгляд опущен.       — Я-я… Я родом из другой страны. Я не англичанин.       Моему удивлению не было предела. «Все это время он правда выдавал себя за другого человека?».       — Так, а кто же Вы на самом деле, г-н Блэйр? Я думала, вы ирландец, судя по вашей рыжей внешности и вашем рассказе на том застолье…       — Не обязательно быть ирландцем, если ты рыжий и знаешь про историю этого народа, Элеанор.       — Я не понимаю. Кто вы?       Ответа не последовало, он был явно смущен и растерян. По всей видимости, его признание в происхождении было более интимным, чем мое признание в чувствах. Однако, я продолжала молчать, чтобы не давить на него.       — Я вырос в приемной британской семье, я не знаю своих настоящих родителей, — он вздохнул. — Я делаю вид того, что я коренной англичанин…       — Однако, почему вы это скрываете? Это абсолютно нормально.       — Мне не кажется, что быть искренним в этом мире полностью сыграет хорошую вещь с тобой. Порой, бывают моменты, где необходимо промолчать. Ты поймешь это с возрастом, Элеанор.       Марк поник.       — Да, и во-вторых. Мы с тобой разного поколения. Среди людей моего возраста слишком сильно играет мнение окружающих. Я могу рассказать тебе про себя больше, если ты хочешь этого…       — Конечно, хочу, рассказывайте.       Мистер Блэйр улыбнулся и начал рассказ, попутно срывая одуванчики возле себя. Сдувая их пыльцу, а затем плетя их в некое подобия узла.       — Почему я говорю тебе об этом… О мнении окружающих. Моей маме было едва восемнадцать, когда она забеременела мной. Это я узнал от своей приемной матери. Моя мать, Лена, была беременна без замужества. Соответственно это было позором в семье. Особенно в 1952 году. Абортов тогда даже и не было… — он вздохнул. — Она родила меня 11 февраля и в этот же день отказалась. В графе моего отца стоял прочерк. Лена, как я понял, скрывала от кого она забеременела мной. И это до сих пор остается секретом. Она не могла справиться с родительским давлением. Это уже мне рассказала моя мать, когда мне было чуть двадцать.       Он опустил глаза, играя с одуванчиками, и продолжил:       — Прекрасно помню этот день. Он абсолютно уничтожил меня. Я не мог найти себе места и прекрасно понял, почему моя мать относилась всегда ко мне так. И почему, когда появился мой младший брат, его любили больше, чем меня. И я нашел ответы на все вопросы. Но ответ на главный вопрос — кто мой отец — я так и не получил. Я злился на всех и перестал доверять людям.       Я слушала в полном оцепенении.       — Тогда я ушёл из дома, уехал из графства, — тихо сказал он. — Позже выяснилось: я родом из бывшей Югославии, оккупированной немцами. И даже сейчас, в тридцать пять, я до конца не знаю, кто я. Знаю лишь, что меня крестили и дали православное имя… Алексей.       Одуванчики медленно плелись друг за другом. Он был весьма искусен в этом. Марк взглянул на меня.       — Поэтому я понимаю тебя сейчас. Я вижу себя в тебе когда-то.       — Как вы выдержали это все?       — Ха-ха, — он рассмеялся. — Сам не знаю. Либо просто моя некая размышляющая суть помогла мне выжить. Я сделал себя сам. Без родителей. Брошенный на пути. Ребенок войны. С бунтарским характером.       Я сильно отличался от родителей. Я был единственным рыжим с веснушками на лице, в то время, как все в семье, как и мой брат, были с темными волосами. До этого секрета я всегда ненавидел себя. Ведь, я всегда выделялся по-дурацки. Я красился в темно-каштановый, но получал тонну сыпи на коже головы. Я прятал веснушки за тональным кремом и пудрой, за что был избит в школе.       Меня постоянно дразнили в шоке за мои волосы и бледную кожу, как у поганки. Я ужасно ненавидел себя. И стало еще хуже, когда я узнал, что я просто отродье.       1960-е года были адом для меня. Но я рад, что это пережил. Это сделало меня сильнее. Когда уехал учиться в Кембридж и столкнулся с похожими людьми, как и я. Тогда стало легче. Я нашёл записи в роддоме, где появился на свет. Там было указано имя моей матери. И приехал туда, надеясь увидеть её… но оказалось, что она умерла в 1954-м, при родах второго ребёнка. Тогда мне было двадцать два. И я испытал второе горе в жизни.       Он замолчал, обрывая стебель одуванчика в руках.       — Я шёл по улицам Белграда как во сне. Казалось, у меня снова отняли почву под ногами. Я не знал, куда себя деть. Я стоял возле того самого дома, где она жила, смотрел на чужие окна и понимал, что никогда её не увижу. И никогда не узнаю, кто мой отец.       Марк вздохнул, пряча глаза.       — С тех пор я перестал искать. Решил: хватит. Если правда существует, то она всё равно когда-нибудь сама найдёт меня.       — Я просто в шоке, мистер Блэйр. Даже не знаю, как вас поддержать… Спасибо, что доверились. Я правда не ожидала услышать такую историю.       — Да, бывает и так, — он улыбнулся устало. — Ладно, не хочу нагружать тебя, дорогая.       Я заметила его улыбку и вдруг решилась спросить:       — А вы когда-нибудь влюблялись?       — Ты ведь уже спрашивала меня об этом. Разве нет?       — Да… но тогда вы ответили как-то слишком сухо.       — Сухо, но это и есть факт, — сказал он. — Я не хочу чувствовать любовь в себе, к сожалению.       Мне была ясна его отсылка, но многое оставалось непонятым.       — Тогда… что между нами? Это не любовь? — спросила я, ещё более растерянная.              — Эх, — он вздохнул. — Тебе ещё многому нужно учиться. Любовь не рождается за полтора месяца. Это всего лишь увлечение. У тебя увлечение мной. Оно пройдёт. Знаешь, это как с тортом: сначала он кажется восхитительным, но если съесть слишком много, будет тошнить. Можно и диабет заработать.       — Тогда я буду есть по кусочку, — ответила я упрямо. — И всё равно любить этот торт. И снова покупать его. Главное — в меру.       Я была растеряна еще больше.       — Я люблю дарить людям тепло. Но на что-то большее со мной не стоит рассчитывать, — он вздохнул и, дунув на одуванчик, рассеял золотую пыльцу прямо у моего лица. — Подумай сама, зачем я тебе? Ворчливый, болтливый, дурно пахнущий мужчина с сомнительным происхождением, которому уже далеко за тридцать. Да ещё и с блажью учить японский. Ты заслуживаешь лучшего.       — Нет! — горячо возразила я. — Вы совсем не такой. Разве глупец смог бы говорить и делать то, что делаете вы?       — Кто знает… — усмехнулся он. — Но если я говорю такое о себе, значит, так оно и есть.       — Нет, — я покачала головой. — Мы — это не то, что сами думаем. Мы — это то, что о нас говорят другие. Разве не так?       Он закончил плести венок из жёлтых одуванчиков, завязал последний стебель и осторожно надел его мне на голову.       — Вот, венок за твою смелость и благородство. Ты прекрасна, Элеанор.       Я замерла. Это было самое нежное украшение, что когда-либо касалось моей головы. Я и подумать не могла, что он подарит мне такой знак — сотканный в тишине нашего сокровенного разговора. И где только он научился плести венки?..