Искусство терпения

Созерцать мир глазами глупого инфантильного мальчишки – занятие довольно скучное. Мир как таковой – занятие довольно скучное. Люди – мешки, набитые под завязку мясом, костями и неоправданной пустой спесивостью. Шаманы – такие же мешки, только из уродливых рваных швов проглядывает абсолютная вера в собственную силу и в то, что мир стоит пусть не на трех слонах, но точно на их плечах. Было бы смешно, если бы не было. Так. Скучно. А потому, когда в поле зрения Сукуны появляется Фушигуро Мегуми – это становится приятным разнообразием. Не настолько приятным, чтобы увлечь – но достаточно, чтобы отвлечься. Если Итадори с его жаждой спасти всех и страхом убивать (страхом умереть) сущность довольно простая, элементарно распадающаяся на составляющие при ближайшем рассмотрении. То Фушигуро оказывается субъектом чуть более занимательным. Их битва довольно скучна, но вместе с тем – несколько любопытна и даже информативна. План относительно него у Сукуны появляется сразу, стоит только понять, что за сила скрыта там, внутри. Сила, которую Фушигуро почему-то подавляет. Которую не до конца принимает. От которой почему-то отказывается в пользу того, чтобы отдавать лавры другим и ради других собой жертвовать. Фушигуро не неуверен – но он зажат и скован. Фушигуро не испуган – но почему-то бежит. Фушигуро Мегуми интересует Сукуну лишь в контексте той пользы, которую может принести – а для того, чтобы эту самую пользу принести, ему для начала не помешает свою силу хотя бы принять. После уже можно будет поговорить о том, чтобы сделать ее несокрушимой мощью. Так что Сукуна наблюдает. Выжидает. Он в принципе хорош в этом – наблюдение и выжидание, когда тебе больше тысячи лет, так или иначе учишься искусству терпения. (самое бесполезное из всех возможных искусств) А Фушигуро тем временем и впрямь начинает свою силу принимать. Учится принимать. Быстрее, чем Сукуна рассчитывал – медленнее, чем Сукуне нужно. Вокруг Фушигуро сила танцует образами и тенями, подчиненными его движениям; разрядами тьмы перепрыгивает с пальца на палец. И. Вот оно. Сукуна наконец понимает. Видит. Пожалуй, он должен был бы увидеть раньше – но мешки, набитые мясом и костями, никогда не представляли для него особого интереса. А как следствие и излишнего внимания не заслуживали. Но – вот оно. Тьма. Мрак. Не только в тенях, которые ловко пляшут и вытягиваются послушными тварями под руками Фушигуро. Сукуна непроизвольно подается ближе. Смотрит глазами Итадори. Слушает ушами Итадори. Довольно оскаливается и заходится диким смехом, когда слышит историю о том, чем Фушигуро занимался в средней школе. Как избивал тех, чей моральный компас его не устраивал. Кто не попадал под его строгие критерии отбора на звание «хорошего человека». И это тихий неприметный Фушигуро, задвигающий себя в тень среди прочих собственных теней. Забавно. Теперь Сукуна понимает больше – и от этого становится только занимательнее. Теперь он вглядывается внимательнее. Следит пристальнее. Наблюдает за тем, как Годжо Сатору опускает руку Фушигуро на плечо – и вдруг чувствует неожиданную вспышку глухого раздражения. Годжо никогда для Сукуны интереса не представлял. Годжо – это самодовольство, взращенное на вере в собственную исключительность и на вере всех остальных в эту исключительность. Взращенное в благоговении перед ним и признании его едва ли не божеством. (в то время, как признавать здесь должны не его) Но Годжо опускает руку Фушигуро на плечо. Не в первый раз. Не в последний. Ничего нового. А Сукуна все равно чувствует горячечное желание выпустить ему кишки наружу – которое тут же приглушается, стоит Фушигуро отступить на шаг, выворачиваясь из-под руки и бросая на Годжо хмурый взгляд. И от этого хмурого взгляда Сукуна почему-то расплывается сытым оскалом. Впрочем, стоит признать: Годжо – противник, с которым нужно считаться. Устранение которого определенно вписывается в масштабные планы Сукуны – хотя бы ради того, чтобы самодовольство с этого лица стереть. Так что в желании выпустить ему кишки нет ничего странного. А если оно начинает все чаще появляться тогда, когда Годжо находится слишком близко к Фушигуро – то в этом тоже нет ничего странного. Потому что Годжо – преграда, которая может помешать добиться от Фушигуро того, что Сукуне нужно. Фушигуро – средство. Не цель. Сукуна напоминает себе об этом, когда Итадори приваливается плечом к плечу Фушигуро и заходится смехом – а Фушигуро в ответ бросает на него сухой, невпечатленный взгляд, в глубине которого все равно мелькает что-то, Сукуне недоступное. И Сукуна вглядывается еще внимательнее. Еще пристальнее. Сукуне скучно. Сукуна пытается себя развлечь. И Сукуна ловит эти взгляды Фушигуро на Итадори каждый раз, пытаясь их раскусить; пытаясь их препарировать, как чьи-нибудь внутренности – но с внутренностями все куда проще. С Фушигуро – сложнее. Именно потому Фушигуро тот, кто разбавляет скуку Сукуны, разбивает серость его однообразных дней, проведенных в сознании Итадори. Искусство терпения – одно из искусств, которым Сукуна овладел в совершенстве. Так что он терпелив в своих наблюдениях. В своих попытках препарировать голову Фушигуро Мегуми и разложить по полкам все, что там найдется. Сукуна терпелив, пока Итадори обнимает Фушигуро за плечи, пока треплет Фушигуро по волосам, пока выдает дурацкие шутки, которых никому другому Фушигуро так просто не спустил бы. Кажется, Фушигуро вообще позволяет Итадори куда больше, чем кому-либо еще. Больше, чем самодовольному бесцеремонному Годжо. Больше, чем этой девчонке, которая вечно с ними таскается и имени которой Сукуна никак не запомнит – да и не пытается. Больше. И однажды, когда Фушигуро, замкнутый нелюдимый Фушигуро; Фушигуро, с его тысячей тысяч замков на тысяче тысяч дверей, которым позавидовал бы Тенген. Этот Фушигуро вдруг улыбается. Вечно хмурый, с губами, сжатыми в острую линию стали, с бровями, сведенными к переносице – он улыбается. Коротко. Почти незаметно. Очень по-фушигуровски за исключением того, что Фушигуро в принципе не улыбается. И Сукуна на секунду забывается. Сукуне на секунду кажется, что это он – там, напротив Фушигуро, под прицелом этой улыбки, под прицелом взгляда сухо-невпечатленного, в глубине которого горит что-то, Сукуне незнакомое; что-то очень человеческое, принадлежащее этим бесполезным мешкам, набитым мясом и костями. Сукуне никогда это не было нужно. Сукуна – тысячелетний демон. Его трон – человеческие черепа. Он купался в человеческой крови когда-то – он будет купаться в ней однажды вновь. Но Мегуми улыбается ему. И что-то монолитное, построенное на вековых убеждениях немного рушится. А потом приходит осознание. Всего спустя какую-то секунду – но этой секунды достаточно. Фушигуро Мегуми улыбается (не) ему. Если бы тело Итадори Юджи не было его собственным телом, Сукуна в ту же секунду разорвал бы его на куски. Он наглухо закрывается от того, что видит Итадори. От того, что слышит Итадори. Фушигуро – Фушигуро, не Мегуми, – средство. Не цель. Напоминает себе Сукуна. Хотя, вообще-то, ему не нужно напоминать. Он знает. И не имеет значения, как Фушигуро смотрит на Итадори, на этого инфантильного мальчишку. (не на него) Не имеет значения, как он улыбается Итадори. (не ему) Не имеет значения, сколько он Итадори позволяет. И если что-то злое, отчаянное вскипает в Сукуне лавовыми потоками – то в этом нет ничего странного. Он ведь демон. Тысячелетний. Жажда уничтожить человечество, опрокинуть весь мир к своим ногам – привычное для него состояние. Его убеждения не рушатся. Его убеждения крепнут. Когда Сукуна вырвется из клетки сознания Итадори – собственные представления о преисподней покажутся людям раем. Не-шаманам. Шаманам. Всем мешкам, набитым мясом и костями. И для этого ему нужен Фушигуро. Не цель. Средство. Вот только… Вот только помимо того отвратительно человеческого, что тлеет в глазах Фушигуро, когда он смотрит на Итадори – есть то, что горит в его глазах во время битв. То, что там, в расширяющихся от прилива адреналина зрачках. Тьма. Мрак. Отблески тщательно подавляемого ядовитого безумия, рвущегося на волю неконтролируемым жарким пламенем. Сукуне это безумие знакомо. Сукуна подобным безумием живет. Фушигуро не боится тех, с кем сражается. Не боится убивать, если придется. Не боится подставляться под удар сам, когда считает, что это нужно. Но боится того, кем может стать, если даст себе абсолютную свободу. Ту свободу, которой дышит Сукуна, даже запертый в клетке сознания Итадори. Когда Сукуна вновь смотрит на мир глазами Итадори, он видит, как руки Итадори бережно накрывают одеялом чье-то спящее тело. Сукуна приглядывается. И довольно оскаливается. Шестьдесят секунд. У него есть всего шестьдесят секунд, чтобы разжать хватку на одеяле, которое укрыло чужие плечи. Чтобы опуститься перед диваном на колени. Чтобы заглянуть в чужое лицо – непривычно расслабленное во сне, лишенное обычного напряжения и постоянного ожидания удара. Совсем мальчишеское. Хрупкий мешок, набитый мясом и костями. Фушигуро не будит чужое присутствие – потому что Фушигуро доверяет Итадори. Сейчас Сукуна это понимает. Такая типично человеческая ошибка. Сукуна рассматривает спящего Фушигуро с отстраненным любопытством и думает о том, сколько внутри этого тела кроется нужной ему силы. Сколько – тьмы и безумия, которые можно было бы высвободить. Взгляд Сукуны сам собой падает на губы Фушигуро. Всего лишь доля секунды: не слабость – у тысячелетних демонов нет слабостей, – любопытство. Даже во сне они вновь оказываются сжаты в острую стальную линию. (только теперь он знает, что этим губам знакома тень улыбки) Протянув руку, Сукуна касается тыльной стороной ладони щеки Фушигуро, тронутой едва уловимой щетиной – движение получается едва не нежным. Нежность. То самое, человеческое, что все никак не удавалось разобрать в глазах Фушигуро, смотрящего (на него) на Итадори. Такие смешные мешки, набитые мясом и костями. Поднявшись на ноги, Сукуна берет в руки одеяло, отсчитывая про себя последние секунды. Три. Два. Один. Контроль над телом возвращается к Итадори, спокойно продолжившему движение оттуда, где остановился – и Сукуна довольно оскаливается. То человеческое, что иногда искрит в глазах спящего сейчас Фушигуро, ему не нужно. (не нужно) (не нужно) (никогда) Но вот другое, безумное и жаркое, принадлежащее битвам; то, что могло бы сжечь и погрести под собой целый мир… Фушигуро – не цель. Но средство. И таким средством можно было бы воспользоваться в куда больших масштабах, чем Сукуна изначально полагал. На Фушигуро Мегуми у него большие планы, но для их воплощения понадобится еще немного терпения. А терпение – искусство, которым Сукуна овладел в совершенстве. И, возможно, это искусство не столь бесполезно, как ему представлялось.