В междустрочье

— Будешь скулить подо мной как сучка, — обещает ему Тэхен, и Чонгук возмущается больше для приличия. Потому что ну как бы это Ким Тэхен, под ним и вправду хочется скулить и плакать, стонать и выгибаться, хотя Чонгук ни разу не. И его это жутко раздражает, с одной стороны, ведь вроде как нельзя такие вещи да при всех говорить — Намджун смотрит на них осуждающе, мол, дети, как же вы заебали; Хосок смеется и по полу разве что в этот раз не катается, спасибо и на этом; а Чимин смотрит на них странно и отводит взгляд. А с другой стороны, да, говори, пожалуйста, почаще, трогай меня здесь и там, прижимайся к спине и трись о мою задницу, давай, вот так. Но Чонгук сбрасывает с себя чужую руку, возмущенно морщится и отодвигается, но не так, чтобы далеко, хотя можно пересесть на другой диван, поближе к Намджуну, туда Тэхен за ним точно не пойдет. Чонгук ждет чего-то, наверное, что Тэхен привычно шлепнет его по заднице, или ухмыльнется, или скажет что-нибудь вязко-подозрительное, чтобы не Намджун, а Юнги глаза закатил к потолку и сказал уже вслух, типа, поебитесь вы уже, ну задрали, ей-богу. Сказал бы несерьезно, так, в шутку, но в каждой шутке доля шутки, и Чонгуку бы и вправду хотелось. На его лице это, наверное, написано, потому что Хосок вдруг улыбается, поглядывая на них. И Чонгука это злит — то ли молодость, то ли особенность, но все эмоции у него на лице, читай как книгу — и Тэхен читает, да что уж, читают все. Он как билборд в центре города. А ему хочется, чтобы не читали, потому что интереснее быть загадкой, хочется, в конце-то концов, побыть в себе, а не нараспашку, да закройте вы уже меня, как книгу, захлопните! — Хватит кукситься, — говорят ему, стоит только перестать отсвечивать эмоциями, — нам второй Юнги-хен не нужен, — и это бесит ужасно, потому что и мрачным быть тяжело, — как только Юнги справляется? — и открытым быть не хочется. — А ты бы подо мной скулил как сучка? — спрашивает Чонгук, и Намджун стонет: — Да либо ебитесь, либо заткнитесь нахрен! Чонгуку вдруг неловко очень, потому что это уже не игры, это что-то серьезное — Тэхен не улыбается, сам Чонгук красный от смущения, только ребята бесятся с них ужасно, всерьез не воспринимают, только качают головами, мол, пубертат в голову Чонгуку ударил, Тэхен, прекрати его третировать, фу, брысь, нельзя! Правда, Чимин внимательно на них пялится, ест их глазами, и Чонгуку теперь неловко вдвойне, потому что тот, видимо, все понимает. — Скулил бы, — говорит ему Тэхен, и у Чонгука по загривку мурашки и холод, он дергается и бледнеет. — Еб вашу мать, — цедит сквозь зубы Намджун, утыкаясь с головой в свою книгу, Чонгук видит: тот все еще на первой странице, даже ни разу не перелистнул, настолько они его бесят и отвлекают. — Давай прям здесь, — говорит ему в затылок Тэхен, и всеобщий стон прокатывается по потолку. — Отличный порно-вечер, у меня аж билеты в первом ряду, — фыркает Хосок, и Тэхен ладонью оглаживает чонгукову задницу. Тот предательски краснеет, от таких перепадов сосуды уже ни к черту — вот-вот инсультом жахнет. — Пошли вон! — рычит Намджун, швыряя в них томиком Мураками, но уходит сам, у него тоже сосуды ни к черту, и он старше Чонгука — шанс ебнуться больше. Хосок смеется с них на пару с Джином, хотя последнему все еще неловко, Юнги сидит с невозмутимым видом, а Чимин опять прячет взгляд куда-то в пол — хотя сам себя считает пошляком и развратником, вон, «Пятьдесят оттенков» несколько лет назад чуть ли не цитировал. Тэхен руку свою убирает, между ними все еще добрые сантиметров двадцать дивана, Чонгук сидит почти в углу, отклячив задницу. И вдруг становится прохладно, ягодица все еще хранит тепло его руки, и хочется потереться, чтобы снова вспомнить, но Чонгук только разочарованно выдыхает. И это видят все — слишком очевидно, слишком в лоб, Чонгук же открытая книга, почти вон как Мураками, лежащий на полу, слегка мятый на первой странице. Намджун потом расстроится, когда увидит, он даже загибы на бумаге не делает — бережет. Джин как-то смущенно ерзает на диване, ему хочется уйти вслед за Намджуном, но одному вдруг стремно, и он пялится на Юнги, мол, пойдем уже, а, а то эти малявки заставят нас поседеть раньше времени. Юнги залипает в своем телефоне, уже носом нырнул в экран, глаза щурит, большие пальцы что-то печатают со скоростью света. Юнги не до сексуального напряжения в гостиной, у Юнги, быть может, вдохновение, хотя, по-хорошему, ему бы сейчас в студию бежать. Но он упорно пялит в экран, и свистопляски бровей Джина даже не замечает. Зато замечает Чимин, и они вместе валят прочь. Чонгук провожает их взглядом, и вдруг хочется заорать, схватиться за волосы и броситься за ними, потому что не оставляйте меня наедине с Тэхеном, он же меня сожрет, вы чего? А Тэхен облизывается, и в этот момент похож очень сильно на акулу, а из Чонгука будто кровь хлещет, сладкая такая, вкусная, ням-ням, я тебя съем. И Тэхен приближается, плавником разве что не машет, утыкается носом ему в шею, и Чонгук все же подрывается, резко так, аж на добрый метр подскакивает с дивана. Хосок даже удивленно выдыхает — вау, тебе бы в олимпийские чемпионы по прыжкам с шестом. У Тэхена лицо такое обиженное, будто ему в душу насрали да не единожды, и Хосок даже его по волосам треплет, мол, что-то вы совсем сегодня распоясались, стыд и срам. И Тэхен кивает, потому что и вправду стыд и срам, и бешеный Намджун, и неловкий Джин, и даже у Чонгука нервы сдали. Вон стоит в дверях, ноздри шире пещер, еле дышит, почти дым из ушей валит. — Хотите трахаться — флаг вам в руки, но хватит уже флиртовать на глазах у всех, — выдыхает Юнги, не отрывая взгляда от телефона. — У кого-то секса не было уже год, а то и больше, не буду тыкать пальцем в Намджуна. Вы всех тут смущаете, дети вы пубертатные, чтоб вас. Тэхен сидит красный от таких откровений, даже Хосок нервно дергается и от удивления тянет Тэхена за волосы на затылке сильнее, чем надо было. В пальцах аж пару волосинок остается, он стряхивает их на пол, мол, извини, но отрастут как-нибудь. Чонгук вообще готов сквозь землю провалиться, почти в обмороке и не дышит. — Если снова начнете, я заставлю вас раздеться и уже при всех заняться тем, что у вас так полыхает в штанах, — Юнги говорит серьезно, сухо и мрачно, и Тэхену вдруг не по себе. Они с Чонгуком переглядываются кротко и как шпионы, обоим страшно, потому что накосячили и, кажется, их ведут на казнь. — Хен, это как-то жестоко, — тянет Хосок, но замолкает, мол, дети, извините, но я тут вам не помощник. Тэхен с Чонгуком валят из гостиной почти под ручку, обиженно насупившись, потому что поиграли, а их игры никому не понравились, хотя как бы и не для всех этих игры были предназначены, да и сама игра уже из-под контроля вышла. Чонгук открытая книга, и у него на лице целое возмущение и список претензий к Тэхену, но он молчит, шумно, но в этот раз хотя бы дышит. — Может, и вправду?.. — начинает Тэхен. — Не может, — перебивает его Чонгук испуганно, даже не дослушав, и ныряет в свою отдельную комнату-каморку и щелкает замком-тире-шпингалетом на соплях.

***

Угрозы Юнги все же возымели свой эффект — Тэхен к Чонгуку теперь даже наедине не пристает, и вроде как тот с облегчением вздыхает, но вроде как и какого хрена, хен? У него на лбу это написано большими черными буквами, и видят все: и обиженный взгляд, и желание пообниматься, и страх перед Юнги. А Тэхен ходит весь такой невозмутимый, уже не акула, уже без плавника, а из Чонгука продолжает хлестать, мол, ну пожалуйста, ну скушай уже, не могу терпеть, я же все еще ням-ням, да? Чонгуку хочется к Тэхену под крылышко и выглядывать оттуда оленьим взглядом, типа, потрепи давай меня по голове, пожалуйста. Или схватить его, за руку оттащить к себе в каморку и трахнуть как-нибудь жестко, чтобы орал то ли от боли, то ли от удовольствия, хер его пойми. А еще хочется схватить за волосы и вниз, лицом к себе в ширинку. А еще хочется обнимать и целовать возле ушка, чтобы он тоже его обнял в ответ, руки в замок сцепил за его спиной, и они бы долго так лежали на диване, пока не уснут, под телевизионный бубнеж очередного ромкома. У Чонгука в голове противоречивые мысли, тупые несовместимые желания и все это на лице печатью: смотри — не хочу. И ведь смотрят, и ведь читают, особенно Чимин и взгляд свой отводит, типа, ой, как интимно, это, пожалуй, не для меня. Намджун ходит, вроде бы довольный, что они с Тэхеном молчат себе в тряпочку и даже не смотрят друг на друга, а вроде бы и злой, потому что молчат и все равно сексуальное напряжение витает где-то в частичках воздуха, и он чувствует. Юнги выглядит так, словно бы уже и забыл, что говорил, и ему уже пофиг. И Чонгука это и пугает, и бесит, потому что Юнги только с виду такой, а сам, наверное, помнит и коршуном следит за ними. Чонгук привык вешаться всем на шею, доставать и дразнить, но теперь ни настроения, ничего, и Хосок как-то улыбается: — Мы сломали нашего макнэ. Да, сломали, хочется прошипеть Чонгуку, но он молчит, зато на лице все написано, и Хосок улыбаться перестает. Тэхен на него даже не смотрит, и Чонгуку хочется ему по затылку ребром ладони зарядить, потому что что за дела, хен? Потому что всю жизнь смотрел, взгляда не отводил, лез глазами ему в ширинку джинс, руками — в дырки на коленках, а сейчас, видите ли, мы взгляд отводим, разглядываем потолок, он что, интереснее меня? Чонгук злится, и это видят все, и никто не хочет не то что стоять рядом, но и просто развеселить, мол, чего страдаем, пошли покушаем или поиграем. Всех словно ветром сдувает, и Чонгук осенним лысым деревом один и почти голый, раздраженный и, полюбите меня кто-нибудь, пожалуйста, а в особенности Тэхен. Поэтому Чонгук хватает проходящего мимо Чимина и тащит за собой, ибо нехрен его тут игнорировать, он ко всем тут с душой, а ему в эту душу насрали. Один лишь Чимин его понимает, добрый и самый любимый хен, а Чимин уже не сопротивляется — привык, и безвольной тряпочкой виснет на руках Чонгука, потому что смысла выбираться нет, да и куда. Чонгук оглядывается, ждет, что Тэхен прыг да скок и нагонит их, но нет. Тэхена поблизости нет, и это злит, и Чонгук расстраивается, и потом весь вечер ноет Чимину и в красках рассказывает, что беспокоит, хотя необходимости нет — он открытая книга, которую уже все давным-давно прочитали, только вот дела до него никому нет, в особенности Тэхену.

***

— Я тебя вообще-то не игнорировал, — мрачно басит он, скрещивая руки на груди. — Я так бдительность Юнги-хена усыплял. Ой, да Юнги-хену уже давно на нас плевать, — хочется возразить Чонгуку, но он молчит, потому что, а вдруг не наплевать, вдруг Юнги следит за ними, а вдруг они на испытательном сроке, а вдруг… — Хватит так громко думать, я вижу буквы в твоих глазах, — говорит Тэхен и тяжело вздыхает. — В комнату-то к тебе можно? И Чонгук, не задумываясь, впускает, как делал это сотни раз. Только сегодня они не играют в компьютерные игры и не орут песни, будя к чертям всю общагу. И даже не обжимаются, как делали раньше, лежа в одной постели под одним одеялом. В этот раз сидят по разным углам кровати, послушно, по-школьному, опустив руки на коленки. — Ты действительно скулил бы подо мной как сучка? — шепчет под нос Тэхен, краснея и пряча глаза. Ну и где же его акула с плавником и улыбкой во все свои хищные зубы, думает Чонгук, и вдруг сам краснеет, лукаво хмыкает и спрашивает: — А ты бы подо мной скулил? И сидят такие, смотрят себе, изучают пол, Чонгук отстраненно думает, что пора бы их уже помыть, а то срач везде, как Тэхен вдруг встает, и Чонгук начинает откровенно паниковать. Ну вот, не дождался ответа, объект уходит, бум, бамс, вы проиграли. Он тяжело вздыхает, как громко щелкает шпингалет, и Чонгук пугается снова — Тэхен закрыл их. — Ты ведь не против? — спрашивает он, вдруг видя лицо Чонгука, наверняка побледневшее, если не посеревшее. — Если ты против, я уйду. — Нет! — слова вылетели с губ, прежде чем мозг успел включиться. Чонгуку вдруг стало весело, это, наверное, нервное, потому что почти до истерики захотелось рассмеяться в голос и запрыгать, жаль, что потолок в каморке низкий, места нет, почти все пространство занимает кровать. — Я хочу. Тебя, — пояснил он, и вдруг улыбнулся. Ну вот, барьер пройден, ворота захлопнулись, акула в ловушке, и что там еще? — О. Это вроде как понятно было уже давно, и все их тупые "скулить подо мной как сучка" такая глупость, наверное, больше, чтобы прощупать почву да хенов позлить. Последнее как раз-таки получилось на ура. — Так что, кто под кем скулить будет? — Камень-ножницы-бумага? Глупо, думает Чонгук, ну глупо ведь, они бы еще монетку подбросили. Немного страшно, ладони предательски потеют, потому что в первый раз. Но от этого еще радостнее, потому что свое, родное, и Тэхен целуется очень мокро и вдруг сразу с языком. И это почему-то так хорошо, что у Чонгука скулы сводит, челюсть едва шевелится, и он чувствует себя как минимум придурком. Потому что поцелуй у них далеко не первый, и раньше тоже было мокро и с языком, и тоже волнительно, но почему-то сейчас волнительнее втройне. У Тэхена уже стоит, и Чонгук трогает, мнет, и под ладонью очень твердо и горячо, и он уже видел, ох, столько раз видел: и в душе, и в раздевалке, и когда вместе все всемером жили в одной комнате. Он не только у Тэхена и видел, у всех — от Джина до Чимина. Трогал, правда, только у Тэхена, как-то пару раз в душе, когда вместе полезли, потому что экономия и времени, и воды, и само по себе как-то приятно. Совместными водными процедурами у них в общаге никого не удивишь: Юнги с Джином в душ всегда ходили вместе, Намджун с Хосоком, а макнэ-лайн сразу втроем в одной кабинке, потому что самые младшие. Наверное, поэтому Чимин иногда на них так странно смотрит, во все глаза, и смущается, потому что много чего видел, чего, может, и не стоило. Хотя при нем никогда ничего и не было — разве что жадные взгляды ниже пояса, да иногда словно бы случайные прикосновения к голой коже да пару раз мыло роняли на пол и приходилось нагибаться. Может, поэтому Чимин такой дерганный — Чонгук же открытая книга, у него в такие моменты, должно быть, черти по страницам бегали. Пряжка ремня у Тэхена горячая, пальцы плохо слушаются, но ремень все же поддается. Лицо в эти мгновения у Тэхена такое красивое, акулье, очень страшно, но съеденным быть хочется, Чонгук уже все решил. Член под рукой твердый, тверже только намерение Чонгука взять его в рот. Он вдруг хихикает — нервы. И Тэхен его снова целует, мокро и жарко, и рука его на чонгуковой тоже горячая. Он помогает вести ладонью по своему члену, и, хотя они делали это много раз, почему-то сейчас пальцы предательски дрожат. Член у Тэхена красивый, определенно. Такой какой надо, длинный, гладкий, бархатный, прямой, Чонгук любуется, как в первый раз. Потому что в первый раз, еще будучи трейни, как-то жестко залип на нем в душе втроем и очень смущенно краснел и все время отводил взгляд. Рядом стоял еще такой же голый Чимин, и на него смотреть тоже было стыдно. А еще было неловко, что и он был голый, и на него тоже могли смотреть, и Тэхен смотрел. Оба пытались глазеть куда угодно, только не на члены друг друга, поэтому упорно пялились на Чимина. — Я больше не пойду с ними в душ, — утром ныл Хосоку Чимин, — можно к вам с Намджуном? — Только посмей кинуть тупую шутку про ананасовый сок — я тебе член откушу, — предупреждает Чонгук, и Тэхен давится: шутка уже каталась на языке. Тэхеновы штаны сняты и брошены в угол, как и белье, и Тэхен уже тянется к его ширинке, но Чонгуку все неймется — хочется чужой член за щеку, и они с минуту чуть ли не дерутся, то за члены друг друга хватая, то пытаясь быстро раздеться. Очень душно и влажно, они оба красные, словно из сауны. Чонгук смотрит, глотает картинку, размазывает большим пальцем предэякулят по головке и тот блестит — красиво. Чонгук очень любит рисовать — такое он бы точно нарисовал, если бы кто увидел — убил бы его. Чонгук вдруг ежится, вспоминая Юнги, и ему снова смеяться хочется. Поэтому он только ниже опускается к члену Тэхена, и тот падает на кровать — ему бы сейчас подушку в руки, но у Чонгука в комнате нет никаких подушек, и Тэхен растерянно скользит руками по постели. — Чонгука-а, — жалобно тянет Тэхен, потому что рот у него горячий, и это вдруг так прошибает, что аж в глазах становится ярко и звездочками осыпается потолок. А еще у Чонгука влажный юркий язык, и глаза, о. Тэхен приподнимается на локтях и смотрит, как его член исчезает во рту Чонгука аж на добрую половину. Чонгук в эти моменты всегда такой красивый, взгляд такой преданный, нежный, он очень старается, рукой себе помогает, постоянно учится — по порно, что-то читает там в каких-то статьях, а Тэхену хочется дурь его из головы выбить, потому что к себе прислушиваться надо и к партнеру, а не к тупым статьям из интернета. Но Чонгук весь такой старательный, если за что-то и берется, то делает это хорошо. И все об этом знают, и Тэхен, не удержавшись, громко стонет и вдруг залепляет рот себе рукой — не дай бог кто услышит. Чонгук чмокает и катает на языке вязкую слюну, смотрит на него, и Тэхен краснеет. У него точно такое же красное лицо было в день их концерта, уже после выступления, когда Чонгук так интенсивно скакал по сцене, пел и танцевал, да так кайфовал от собственной крутости и возможностей, что у него безбожно встал прямо на концерте. А Тэхен потом помог, в туалете, рукой. Жарко дышал ему в ухо и очень быстро скользил ладонью по его члену. Потом стояли в маленькой кабинке, тяжело дышали, оба красные, как помидоры, в глаза друг другу боялись смотреть. Потом неделю не разговаривали — стеснялись. И Чонгуку до сих пор такой Тэхен нравится — да он ему любой нравится, и смущенным, и акулой, только игнорирующий Тэхен ему не нравится. Хочется, чтобы и он тоже книгой был, открытой, понятной, с легким сюжетом, а не замудренным, чтобы не ломать зубы и мозг о что-то непонятное и долго еще думать, а что в принципе хотел сказать автор. Намджун такое любит, наверное, поэтому у него секса уже год как нет. Чонгук катает головку за щекой, и Тэхен перебирает ногами — очень приятно, и внутри тугим узлом что-то отчаянно пищит и ноет, и биться бы сейчас головой об стену. Но вместо этого он хватает Чонгука за волосы и мягко от себя отстраняет. Потому что его очередь. — Раздевать тебя всегда так будоражит, — говорит ему Тэхен, хотя из одежды на Чонгуке остались только трусы — все остальное было содрано и выброшено на пол. У Чонгука стоит, уже давно и очень болезненно, и прикосновения Тэхена делают только хуже, потому что приятно и хочет очень быстро кончить, вот прямо сейчас, через секунду. И он двигается в его руке, липнет к нему мокрым телом, и Тэхен позволяет залезть к себе на колени. Чонгуку очень нравится быть к нему как можно ближе, кожа к коже, если бы можно было — он бы в его шкуру залез и не вылазил бы никогда. — Хен, — стонет Чонгук, цепляется за плечи, задница скользит вниз по его бедрам, и Тэхен подтягивает его выше, но тот все равно сползает. — Ты тяжелый. — Ты не легче, — парирует Чонгук. Он-то знает, это ему постоянно приходится таскать Тэхена на руках изо дня в день, то на концертах, то на съемках, то смеха ради. — Хен, быстрее, пожалуйста. И Тэхен ускоряет темп, надрачивает ему быстрее, а другой рукой скользит вниз, к ягодицам. Хватает одну, сильно сжимает. Это они потом, после выступления и кабинки, шарахались друг от друга с неделю, а потом пошло-поехало. Дрочить друг другу в душе — пожалуйста. Дрочить, пока сидят у Чонгука в каморке — можно и два раза за день. Отсасывать друг у друга, когда только вздумается, — бесконечно, главное, чтобы не спалили. — Ой, ой, — Чонгук аж на коленках приподнимается, когда Тэхен скользит пальцем вокруг колечка мышц. Хнычет что-то невольно и утыкается мокрым лбом в чужое плечо, хотя какое чужое — уже свое, родное. — Ай, ай! — скрипит сквозь зубы Чонгук, когда Тэхен додрачивает ему, и сперма горячо оседает на тэхеновом животе. И Чонгук тут же падает на постель, взмокший, расслабленный и улыбающийся. Тэхен перегибается через него, рыщет рукой по полу, тянется к своим брюкам. Чонгук устало следит за ним, убирает волосы со своего лица, смеется, потому что очень хорошо. А потом смеяться перестает, становится серьезным — Тэхен достал смазку и презервативы, и вот сейчас, ох. Чонгук выдыхает. — Как мне…? Лицом к тебе или на живот? — почему-то очень страшно и беспокойно, хотя он уверен — будет хорошо, это ведь Тэхен. Ему не отвечают, целуют долго и очень нежно, почти осторожно, наверное, видят страх в глазах, в междустрочье. Чонгук сквозь поцелуй слышит, как открывается крышка бутылочки. А потом что-то мягкое, мокрое оглаживает его там, внизу, и Чонгук вонзает ногти Тэхену в плечи. Взгляд у него в этот раз далеко не акулий, даже жалко как-то. Съеденным-то все равно быть хочется. У Тэхена очень длинные пальцы, очень красиво смотрятся обернутые вокруг его члена, очень вкусные на вкус, Чонгук уже пробовал, поэтому одновременно и боязно, и хочется почувствовать их в себе. Но сначала Тэхен очень долго возится — оглаживает, распределяет смазку, жадно смотрит, любуется, и Чонгуку немного стыдно, потому что они в такой позе еще никогда. И ему помогают раздвинуть ноги шире, и от этого еще смущенней, но Чонгук следит за Тэхеном, а у него в глазах такая радость и сосредоточенность. У него на губах то и дело мелькает улыбка, он тяжело дышит и облизывается, и это такое ух, что Чонгук даже вздрагивает, когда в него протискивается первый палец по ногтевую фалангу. У него изо рта вырывается непонятный звук — даже Чимин, наверное, не сможет так высоко, даже если надышится этими гелиевыми шариками аж до разрыва легких. Чонгук почти вырывает из себя самую высокую ноту, на которую способен, — это Тэхен вводит глубже палец до самой костяшки и вдруг целует его в мокрый лоб, мол, потерпи, все будет хорошо. А потом начинает осторожно им двигать внутри, и у Чонгука перед глазами то ли туман, то ли звезды, а может, черные дыры, Тэхену, наверное, виднее — он-то может в него заглянуть как в открытую книгу. Палец выходит из него с каким-то жалким хлюпаньем, а, нет, это жалко стонет Чонгук, потому что вдруг становится как-то не по себе и пусто. — Верни, — хнычет он. Ему понравилось. Это почему-то вдруг кажется таким правильным. Тэхен улыбается, льет себе на пальцы смазку, снова протискивает в него палец, а потом вдруг другой, и Чонгук охает, дергается назад, и Тэхен хватает его свободной рукой за бедро, чтобы не уполз. — Тшшш, — он гладит его по ноге, шепчет что-то, а у Чонгука в глазах что-то уж совсем непонятное. Наверное, так зарождается новая туманность. В этой туманности сейчас два пальца по всю длину и что-то там влажно щупают, двигаются, ищут, Чонгук привыкает к ним, вцепившись Тэхену в предплечье. Слишком много, все же решает он, и хочет сказать об этом Тэхену, как тот убирает пальцы, и снова пусто и непривычно, и Чонгук жалобно ноет, елозит задницей по мокрым простыням и скулит. У него давным-давно уже опять встал, и он вяло оглаживает свой член, преданно глядит Тэхену в глаза, и ему хочется почувствовать его уже в себе, и это так горячо, и ему бы сейчас покраснеть, но еще уже невозможно — нет таких цветов. — Тэхени-хен, — шепчет он, и в него входят уже три пальца, и терпеть это нет сил. Чонгук кусает губы, двигается на локтях назад, и Тэхену приходится из него выйти, схватить за бедра и притянуть к себе. На бедре остается влажный след от смазки, он поблескивает в свете потолочной лампы. Тэхен вдруг шлепает его по руке, что сжимает член, и Чонгук удивленно вскидывает брови. Они смеются — это так тупо, грубо и неожиданно, что они глупо хихикают. — Ты такой красивый, я сейчас кончу, — признается Тэхен, и Чонгук испуганно мотает головой. — Нет, хен, не сейчас! Тэхен снова вводит в него пальцы, три, и Чонгук глубоко и рвано дышит. Это Тэхен сейчас умопомрачительно красивый, он не раз ему это говорил и не устанет говорить никогда. Потому что и вправду красивый, в особенности сейчас, сосредоточенный такой, с морщинкой меж бровей, с прядью волос надо лбом, черным взглядом из-под черных ресниц. А потом пальцы снова из него выходят, и Тэхен рвет зубами упаковку презервативов. Чонгук дрожащими пальцами помогает раскатать резинку по его члену, такому же красивому, как и он сам, и они с минуту друг на друга смотрят. У них обоих дрожат руки, ноги, и сердце бьется в унисон где-то в голове. Немножко страшно, потому что в первый раз, и по Чонгуку это очень заметно. Тэхен его гладит, потом переплетает пальцы. И приставляет головку ко входу. Чонгук панически сжимается. — Дыши, — шепчет Тэхен, — расслабь живот. Чонгук пьяно моргает, а потом вдруг находит спокойствие. И он расслабляется, и Тэхен в ту же секунду входит — Чонгук кричит. — Пожалуйста, тише, все ведь услышат, — хихикает ему в ухо Тэхен, — Юнги из нас потом дерьмо вышибет. Чонгук рвано дышит, очень жарко, очень душно, простыни еще такие мокрые, аж пиздец, Тэхен еще под пальцами такой горячий, тоже мокрый, улыбается так ободряюще, мол, ты молодец, потерпи немного, все будет хорошо. Ох, да, хорошо, — эта мысль как-то приободряет, Чонгук свыкается с мыслью, что в нем сейчас член, кажется, по ощущениям, даже на всю длину, или нет? Чонгук приподнимается на локтях, чтобы глянуть, и от смены угла проникновения вдруг так странно, необычно, чуточку больно, и что-то еще. — Надо было тебя еще немножко растянуть, — шепчет Тэхен, убирает у него со лба волосы. Да, наверное, надо было, но уже плевать. Правда, он все еще не привык, и когда Тэхен на пробу двигается назад, очень хочется, чтобы он вышел совсем. Чонгук почти об этом стонет, выгибается куда-то вверх, пытается за что-то ухватиться, пальцы цепляют что-то, то ли руки Тэхена, то ли простыни. А потом его член движется вперед, и Чонгук задыхается в стонокрике, и Тэхен внутри что-то задевает, и ох! Это и вправду был крик, Тэхену приходится залепить ему рот рукой. Но перед глазами что-то очень красивое. — Приятно, да? Это простата, — весело сообщают ему, и да, это и вправду очень приятно. Тэхен снова движется, и Чонгук закрывает глаза — привыкает. Он чувствует пальцы Тэхена на своих, его руку — на своем члене, и вроде так хорошо. Да, определенно хорошо. И уже почти не больно. — Ты такой узкий, — до Чонгука не сразу доходит, что этот сдавленный шепот принадлежит Тэхену. Он распахивает глаза. — Ты бы знал, боже, я кончу прямо сейчас. Чонгуку очень хочется сказать что-то. Пошутить про избитость фразы "ты такой узкий" и ха-ха, ну конечно, узкий. Это, мать твою, так естественно, быть в этом месте узким. Он слепо шарит по своему животу — ищет член, натыкается на руку Тэхена, и они вместе дрочат. Очень не хочется отводить от него взгляд, да и зачем, оба пялятся друг на друга как в последний раз, и Чонгука слегка мотает назад — Тэхен в него вбивается как-то по-особому размашисто и быстро. — О, о, — Чонгук скулит, да, точно, это скулеж, и кончает, крепко зажмурившись, потому что звезды перед глазами вспыхивают слишком ярко — он может ослепнуть. Он куда-то выгибается дугой, ползет на лопатках назад, его словно бьет током, он и вправо, и влево, голова мотается как у болванчика, и простыни куда-то вбок. Тэхену приходится придерживать его за талию, чтобы не дополз до стены и не ударился головой. Чонгук обмякает, уже даже глаз открыть не может, и Тэхен переворачивает его на живот. Входит сзади и ложится на спину, Чонгук вздрагивает. У него абсолютно мокрая спина, у Тэхена — мокрая грудь, а живот — в подсохшей сперме. Чонгук сгибает ногу в колене, подтягивает ее к груди и сам удивляется, откуда в нем осталось столько сил двигаться. Тэхен целует его во взмокший затылок, в шею, собирает языком капельки пота и вдруг выгибается, липнет к нему всем телом. Они в судороге оба трясутся, и Чонгук вдруг улыбается. Хорошо — Тэхен не соврал. — Так грязно, — шепчет Тэхен, — надо в душ и убрать постель. — Ага, — кивает Чонгук, надо, он знает, утром будет противно и мерзко просыпаться мокрыми в грязной кровати, простыни сползли на пол, матрас пачкать не хочется, хрен его потом отмоешь от пятен. Желания убираться нет, но ладно бы были силы, но их тоже нет. — Давай завтра. — Давай. Тэхен сгребает его к себе, но Чонгук морщится — жарко, потно.

***

— Кто под кем сегодня ночью скулил как сучка? — мрачно вопрошает Юнги за завтраком, и у Джина дергается глаз. Намджун швыряет палочки обратно в миску с рисом и уходит из столовой, Чимин бледнеет и тупит глаза в пол, пока Хосок истерично икает — подавился едой. — Заметь, хен, — Тэхен находит в себе смелость открыть рот. Сидящий на одной ягодице Чонгук восхищенно на него глазеет, — не мы это снова начали, поэтому раздеваться и трахаться на глазах у всех не будем. — Еще бы, — хмыкает Юнги, одного взгляда на Чонгука ему хватает, чтобы прочесть все до мелочей — кто сверху был, кто снизу, — вчера небось хватило обоим по самые гланды. Джин тащит ошарашенного Чимина вон из столовой, — бедный маленький хен, столько психологических травм еще со времен трейни, — пока Хосок в припадке кашляет на полу. Тэхен откровенно смеется, уткнувшись лицом в миску с едой, у Чонгука в его руках очень теплые пальцы.