Через боль

Брок представлял себе Капитана Америку несколько иначе. Не то чтобы по музейным хроникам можно составить выпуклое впечатление, но все же. Герой, патриот, высокоморальный и вообще правильный до зубовного скрежета — как-то так, хотя надо понимать, что пропаганды в его образ подпустили как следует. Живой Кэп — правильный, но по-другому. Не по-геройски. По-человечески. Броку пришлось присмотреться, чтобы разглядеть своего. Поначалу офигел весь ЩИТ и Брок с ним вместе, и слава богу, что не вся Америка — от Америки живую легенду регулярно приходится прикрывать и отмазывать. И если первые пару месяцев еще можно списать на акклиматизацию в новом времени, то потом стало ясно, что это характер. Кэп оказался редкостным задирой и забиякой. Как молодой петушок в масштабе. Он прикупил себе совершенно монструозный байк и гоняет по ночам по хайвею, как какой-то гребаный Бэтмен, но это еще полбеды, потому что после двух штрафов за превышение он хотя бы начал гонять по всем правилам. Хуже другое: он дерется в барах, на темных улицах, влезает во всякое дерьмо, разнимает чужие драки — одним словом, пользуется своей практически неубиваемостью на полную. Фьюри держит начальника полиции на быстром дозвоне, потому как вызволять национальное достояние из-за решетки приходится с завидной регулярностью. Кэп дисциплинированно является на разбирательства, разумеется проходящие по-тихому настолько, насколько это вообще возможно, раздает автографы, смотрит виновато, соглашается на втык — «общественные работы» под началом Фьюри, потому что не мусор же символу нации собирать вдоль автострады — и, едва выйдя, продолжает бузить. Одним словом — шпана. К тому моменту, как для Брока и его парней он из Кэпа стал Роджерсом, начала вырисовываться тенденция. Во-первых, дерется национальный герой исключительно за правду: съездить там по челюсти грубияну, толкнувшему старушку в очереди за горячими тамалес, или отпиздить мудачье, доебавшееся до девушки на улице. Во-вторых, он не бьет в полную силу. СТРАЙК ходит с Кэпом на миссии и хорошо себе представляет, на что вообще способен этот сверхчеловек. При желании он может штабелями складывать тех ублюдков, которым позволяет протереть собой асфальт. В-третьих, у него случаются обострения. Чаще всего он идет и целенаправленно ищет, до кого б тут доебаться, после неудачной миссии. Тогда сцепиться может с любым придурком: припарковавшимся на стоянке для инвалидов, бросившим стакан от кофе мимо мусорки, не поднявшим говно за своей собакой — Роджерс быстро начал ориентироваться в праведных поводах. То, что это всего лишь повод, — совершенно очевидно: Роджерс выбирает исключительно нарушителей в тяжелом весе и желательно в компании приятелей, так, чтоб у них был хоть какой-то шанс ему навалять. Иногда, судя по его разбитому еблищу, сопротивляется исключительно для виду. Чем дольше Брок наблюдает, тем больше ему кажется, что он смотрится в кривое зеркало. И тем яснее становится, что с Роджерсом стоило бы поговорить. Поделиться, так сказать, опытом. Только вот как вообще объяснить словами такой опыт — Брок не знает. Он свою формулу нашел совместно с отрядом и отполировал за годы, а придется ли она Кэпу по плечу... Может, и нет, что тогда? Тогда им станет немного неловко смотреть друг на друга, только и всего. Роджерс сменил уже несколько психотерапевтов. Судя по его похождениям, терапия нифига не помогает. Брок подозревает, что с Кэпом сложно работать: в сороковые не принято было болтать о своих проблемах, разве что на исповеди. Держали лицо. Тогда всем было херово. Исповедоваться Роджерс не рвется, церковь обходит по кривой дуге. После войны многие теряют веру. Многие — находят. Война вообще такое дело — она меняет людей. Роджерс ходит в группу для ветеранов. Сидит в круге, надвинув бейсболку чуть ли не на нос, как будто его можно не узнать, цедит травяные чаи: вроде как ему поставили гипервозбудимость и запретили кофе. Ему чего только не ставили: и биполярку подозревали, и антидепрессанты прописывали. Будь там один ПТСР, еще ладно, но у Кэпа куча всего. Семьдесят лет будто в коме, «вина выжившего», одиночество, выгорание, и это еще не говоря ни слова о грузе ответственности, который прилагается к щиту. Как сбалансировать дозы препаратов с его метаболизмом — Брок вообще не представляет, тут и с обычными людьми фиг попадешь, а уж Роджерса разве что в лабораторию переселить в качестве кролика. Брок не знает, что за коктейль лекарств тот пьет на данный момент, но все они явно не помогают, как и терапия. Или помогают недостаточно. Роджерс всегда молчит. Брок редко ходит на такие сборища и еще реже раскрывает рот на них, но это особый случай: возможность поговорить с Роджерсом, не давя. В конце концов, группа для того и нужна, чтоб изливать душу. Брок берет слово, болтает остатки кофе в картонном стакане, делая маленький бурый водоворот. Брок не боится, что его унесет. У Брока есть свой якорь. — Когда командуешь людьми, бросаешь их под пули, нихуя невозможно их воспринимать как цифры на бумаге. Они свои, ты знаешь, у кого там дочка родилась или старики болеют. У кого, блядь, пять кошек осиротеют в случае чего. Это по мозгам дает только в путь. Ты начинаешь чувствовать, что это лично твое. Проебы отряда — твоя вина. Каждый, кто не вернулся, — на твоей совести. Каждый, кого задело, — это ты проебался, пусть ты сделал все что мог, должен был сделать больше. Предусмотреть. Продумать. И вина душит, дышать не можешь. Роджерс смотрит в свой стакан, будто ничего интереснее чайного пакетика еще не видел. — Самому на себя смотреть тошно, еще и в голове крутится — а как они? Тоже ходят вокруг, смотрят волками? Я служил под началом у всяких мудаков, бывает, положит хороших ребят почем зря, из какой-то дури, и ты ходишь смотришь ему в спину, думаешь: «Так бы и съездил по ебалу, дебил, блядь». На задание отправит — в отряде раздрай... Обещал себе еще тогда: так — нахуй. Я должен точно знать, что мои ребята за меня стоят как один. Что никто на меня зуб не точит и может мне высказать в лицо, что я мудак, в любой доступной форме, потому что да, лучше получить пиздюлей и пойти потом вместе набухаться, чем вот это. Субординация — дерьмо собачье, пусть за мной будут свои, по-настоящему свои. И да ну нахуй жить с таким чувством вины, это какая-то нездоровая хуйня. Вгоняешь себя в гроб... «...Роджерс». Разумеется, Брок говорит это так, безадресно. В воздух. С Роджерсом они обменялись вежливыми кивками у столика с термосом и печеньем, и теперь он слушает — внимательно, не поднимая головы. Есть надежда, что узнает себя. Отношения между ним и Броком с того дня теплеют — Роджерс понял, кажется, что не уникален в своем желании ответить за всех и все. Некоторое время они переглядываются на этих ветеранских сборищах, Брок еще думает, как сформулировать вот то вот, что помогает ему, чтобы это не звучало как лозунг Гидры. Потом однажды, плюнув на все, говорит: — Захочешь посмотреть — задержись в раздевалке после херовой миссии. Но имей в виду, Роджерс... Не вздумай мешать. Что бы ты ни увидел, что бы тебе ни показалось, что ты увидел... не лезь. Аккурат через пару дней их дергают в отвратительную заваруху: террористы, дети, прямой эфир по национальным каналам, — хуже некуда. В любом учебнике контртеррористической службы есть жестокие цифры статистики. Все, кто в деле, знают, какова вероятность разрулить это дерьмо без потерь. СТРАЙК работает чисто, сущий балет, хоть с микроскопом разбирай, но... В таких ситуациях всегда есть «но». Брок устал, Брок заебался. Час простоял под душем, пытаясь смыть с себя этот мерзотный день. В голове прокручивалась на повторе операция, раз за разом он пытался найти другой вариант, где никем не рисковал и никем не жертвовал. Не мог. Знал, что никак, но продолжал загоняться. Ему нужно остановиться. Не пытаться контролировать то, что ему неподвластно. Сбросить с себя эту ношу, отпустить. Отдать. Выбить из себя эту дурь. Он выключает воду, наспех вытирается, неся голову, как хрустальную, будто боясь расплескать все то, что он собрал в один тяжелый отвратительный ком. Выходит в раздевалку — его ждут, — кивает Джеку и тут только замечает Роджерса в углу. — У нас тут разбор полетов, сэр. Для своих. — Только Джек может изящно послать нахуй целого Капитана Америку без единого сомнения и нецензурного слова. — Пусть остается, — решает Брок, из соображений гуманности натягивая штаны. Считает своих, кто остался в раздевалке. Цифры сходятся с внутренним ощущением. Парни его читают как открытую книгу, знают, из-за каких приказов он будет загоняться. Что из этого ебучего дня не дает ему дышать. По дороге на базу все уже успели поорать друг на друга, настроения понятны. Ждать сигнала не стали. Брок любит внезапность. Рука на еще влажной шее свела то, что отравляло мысли, к физическому ощущению. Брок рефлекторно дергается, пытаясь вырваться из захвата, но давит инстинкт. Краем глаза успевает заметить, что Роджерс вскочил — но старина Джек бдит, останавливает. Роджерс так и остается стоять как истукан, глядя, как на его глазах душат командира его группы огневой поддержки. Больше Брок не смотрит — чувствует. Ужас перед удушьем, боль в горящих легких. Лицо налилось жаром. Пульс ухает под чужой рукой. Подбородок уперся в сгиб локтя, перед глазами мелькнуло в меру волосатое предплечье с извилистой вязью татуировки; в другой момент он помнил бы, чья она, и что означает, и после какой миссии ее набили, но сейчас это неважно, и мозг отказывается сосредоточиться на лишней задаче. Татуировка подергивается мутной пеленой, будто плывет. Рука ненадолго отпускает, давая глотнуть живительного воздуха. Чужие пальцы тут же дергают за волосы, запрокидывают голову. Пляшут перед глазами цветные круги. Потом прилетает в солнечное сплетение — глухо, тяжело, кулаком. Брок сгибается, хрипя. Хорошо еще, что нарастил защитные кубики, без них бы вообще не вдохнул после такого. «Это за Джоша», — мелькает в голове, и он тянется следом за этой мыслью, вцепляется в нее, смакуя оттенки боли. Парни знают, как он... нет, не то чтобы «как он любит», скорее — как ему нужно. Дали передышку — пару драгоценных секунд, прежде чем разогнуть, снова зажав шею в сгибе локтя. Живот напрягается, подрагивают мышцы — в драке это плохое положение, беспомощное, слишком открытое. Здесь — по-другому. Своих не калечат. Даже когда зло берет и кровь закипает, своих берегут. Брок пытается успокоиться. Воздуха снова не хватает, организм паникует, Брок дергается, машинально пытается вывернуться, и его выпускают. Бьют под колено — сзади, чтобы не сломать кость — и ноги подгибаются. Отряд ставит командира на колени, в этом точно что-то есть, что-то унизительное и нужное. Они все это уже проходили. Выяснили, какие компоненты обязательны. Для него, для них. Больше для него, на самом деле. Они пробовали куда более унизительные вещи, такие, что кому-то другому потом неловко было бы смотреть в глаза, но Брок не зря доверяет своей группе. Доверяет жизнь — в поле, репутацию — здесь. «Неловко» — это когда проебался и не извинился. Заплатив по счетам, Брок смотрит всем в глаза с достоинством честного человека. Никто и никогда не выносит грязное белье за пределы их круга. Никто и никогда не забывает о том, кто здесь командир в конечном итоге. Все, черт возьми, было бы проще, не будь он верхушкой иерархии. Не отвечал бы за этих идиотов. Кто-то другой выдал бы ему пару нарядов вне очереди, отправил бегать в полной выкладке или драить плац зубной щеткой, и все вопросы были бы закрыты раз и навсегда. Раньше он пытался искать себе прощение на ринге, но вот так — лучше. Более... адресно. Более честно: ему, в конце концов, вовсе не хочется сопротивляться этому. Голова дергается от удара. Наотмашь по щеке, тыльной стороной ладони, если Брок еще что-то понимает. И снова. Потом прилетает потяжелее, явно кулаком, и сначала мелькает: «Ого», а потом: «За Сантьяго». Брок упрямо поднимает голову. Во рту пересохло, слюна вязкая, мерзкая, с металлическим привкусом крови, но это еще с миссии. Они всегда разбираются в таком порядке: душ, потом это и только потом врачи. Так проще, так не возникает лишних вопросов, если где-то остаются следы. Разумеется, раненых отправляют сразу. Раненые выдают командиру, когда выздоравливают, если к тому времени еще остается осадок. Сам Брок старается не затягивать, поэтому если он ходячий, «разбор полетов» ему устраивают даже при переломах. Упаси боже загоняться как Роджерс, носить в себе это дерьмо неделями, месяцами, годами. Рывок за волосы. Брок носит чуть подлиннее, не по уставу, чтобы было за что ухватить. В голове звенит. Ему заламывают руку и умело укладывают лицом в скамью, Брок недовольно рычит, ударившись скулой. Сзади поддают бедрами — шутники, Роджерса же удар хватит, — чтобы подвинуть его, и край скамьи упирается в живот. Привязывают своими же ремнями: колени к ножкам скамьи, а запястья — вместе. Обычно другой конец ремня, стягивающего руки, привязывает Джош, но Джош на больничной койке. Кто-то встает коленом на пряжку, фиксирует, Броку, в общем, все равно кто и как, разберутся сами. Он успел обменяться парой слов с Джеком еще до душа. Задать рамки происходящего. Больше его участие в организационных моментах не требуется — не первый раз, да и снять с себя ответственность — освежающее чувство. Джек и Дешон страхуют, следят, чтобы все это не переходило границ. В горячем запале легко потерять берега, но это не драка и не избиение, это форма терапии. Здесь нужна твердая рука и холодный разум. Хоть у кого-то. На поясницу ложится ткань, не то майка, не то полотенце: заботливые сукины дети берегут командирские почки. Кожа влажная, Брок отлично знает, что от этого боль сильнее, но не вытирает толком спину после душа. Больно быть должно. В этом весь смысл. От первых ударов он воет и матерится, потом только мычит — так легче — и старается не слишком стискивать зубы. Об его спину измочалили уже не один ремень, спина заживает. Это даже странно, но в противостоянии крепкой дубленой кожи ремня и нежной человеческой шкуры выигрывает шкура. Как вода против камня. Брок чувствует себя немного водой, растекается по скамье, пытается просочиться в мельчайшие трещинки, уйти из-под удара. Это инстинктивное. Он не любит боль, но любит то, что она символизирует. Для него и для них. Боль нужно просто пережить. Потом будет легко и правильно. Это что-то вроде лечебного кровопускания, но со стороны, наверное, такая терапия выглядит страшновато. Когда все заканчивается, его отвязывают, помогают сесть. Окружают, как кокон. Набрасывают казенный плед на плечи, суют в руки термос. Ремни исчезают как змеи, уползают куда-то в свои темные норы — до следующего раза, когда будет плохо настолько, что боль сделает все лучше. Брок пьет горячее, не чувствуя вкуса, и медленно отходит. Вокруг столько глаз, и все смотрят с заботой. «Ты в порядке, командир?» Никто не отводит взгляда, и ни в одном нет мути. Перезагрузка прошла успешно. Он бы даже сказал — обнуление, но Брок не настолько больной ублюдок. Брок находит прикосновение для каждого. Взъерошить волосы, хлопнуть по плечу, ткнуться лбом в лоб. Джека засасывает от полноты чувств — тот утирается широким жестом, всем предплечьем, зыркает свирепо. Брок хрипло смеется. Их прикосновения заземляют, дают ему сил. Свои. Он отсылает их вперед, но отряд топчется в коридоре: ждут командира, паршивцы, волнуются. Последним выходит Джек, глянув на Роджерса, потом на Брока. Брок кивает. У Роджерса встревоженный вид, губы сжаты в нитку. Роджерс садится рядом и явно не знает, куда деть руки: сцепляет в замок, трет костяшки, кладет одну ладонь на другую, — смотреть на это невозможно. Брок сует ему термос и потягивается, стряхивает плед. Спину уже не печет, боль притупилась и влилась в ноющий фон от ссадин и ушибов, полученных на миссии. Брок встает, натягивает футболку, мельком глядится в зеркало — левый глаз красный, полопались мелкие сосуды, но на шее не видно следов. Волосы дыбом; он старательно приводит их в порядок. Дерзкий хохолок — его визитная карточка. — Они доверяют мне командование в поле, я доверяю им себя здесь, — говорит Брок, хотя его не спрашивали и вряд ли такое объяснение на самом деле что-то объясняет. — Я в безопасности от начала и до конца. А то, чем занимаешься ты, называется «селфхарм». Однажды ты напорешься на отморозка, который прострелит твою дурную башку, и страна лишится иконы. — Боль, основанная на доверии, — говорит Роджерс, будто думает вслух. — Странная мысль. — Не укладывается? — спрашивает Брок, и Роджерс так пожимает плечами, будто хочет уйти от ответа. Брок не давит, молчит. Молчание разрастается, пока не становится дискомфортным. — Меня отец ремнем воспитывал, — выдает Роджерс, наблюдая за реакцией. — Только не по спине — по ягодицам. Я... После этого становилось легко. — Он говорит неуверенно, отводит глаза, и Брок чувствует какую-то фальшь, но не может ухватить ее за хвост. Он верит, что Роджерс шокирован немного меньше, чем был бы современный человек — в самом деле, парня из двадцатого века таким не удивишь, это сейчас есть службы по защите детей от мудаков, а сто лет назад пороли за все подряд. А когда не было за что — просто для профилактики. Это мышление не вытравишь парой месяцев в новом мире, тем более что мир отошел от этой схемы только в вопросе телесных наказаний. Проебался — будешь наказан. Превысил скорость — плати штраф. Убил человека — садись за решетку. Если вдуматься, желание быть наказанным за проеб вполне естественно вытекает из менталитета. — Ты прав, — вздыхает Роджерс, — я действительно делаю это. Ищу неприятности. — Помогает? — Нет. Мне нужно... другое. То, что делаешь ты, ближе. — Если хочешь, — говорит Брок, но не продолжает, потому что представляет себе Капитана Америку голым на скамье в раздевалке. Эту шикарную задницу, взрагивающую от ударов ремня. Пунцовые следы, будто сияние внутреннего огня сквозь кожу. Когда Роджерс впервые снял трусы в общей раздевалке, Брок чуть за сердце не схватился. Он представляет себе СТРАЙК вокруг, взгляды на отшлепанной коже, да Роджерс бы их чувствовал как прикосновения. Как будто его облапали. Он представляет себя с ремнем, сложенным вдвое — не так, как для спины, нет, здесь другое, здесь «ты был плохим мальчиком» и вся эта хуита. Он представляет, не удержавшись, как кончает на отшлепанную задницу и пара ленивых густых капель медленно стекает с возвышенности в ложбинку, помечая там все как собственность Брока Рамлоу. По глазам Роджерса видно, что у него в голове показывают такое же кино. Он багровый, абсолютно сгорающий от стыда как мальчишка. Брок чувствует, что паззл «Что надо Стивену Роджерсу» очень неожиданно, но сложился в голове. — Парни знают, где у меня границы. Что можно, что нельзя. Обо всем можно договориться заранее, — говорит Брок мягко, стараясь убрать из голоса бархатные нотки. — Я... не уверен, что могу себе позволить. — Роджерс смотрит на его руки как загипнотизированный, и, в принципе, уже ясно, что речь идет не о «СТРАЙК может выдать и тебе дозированных пиздюлей», а о них двоих. «Хотел бы я отшлепать тебя ладонью, кожей к коже, без всяких ремней», — думает Брок, но вслух говорит только: — Это хуже для твоей репутации, чем дать в глаз бухому фермеру из Оклахомы? Роджерс смеется немного виновато, его улыбка — из тех, про которые говорят «обезоруживающая». Что именно он боится себе позволить — теперь довольно очевидно. Проблема в том, что границы Стива Роджерса куда шире, чем границы Капитана Америки. Проблема в том, что Роджерс иногда очень устает быть Капитаном, а не просто Стивом. Ну и конечно, проблема в том, что он родом из того времени, когда совершенно невозможно было сказать словами через рот: «Отшлепай меня и трахни так, чтобы я хоть на пять минут забыл, кто я». — Я соврал тебе, — говорит Роджерс, краснея, — меня никто не бил в детстве, по крайней мере, не так. Я был болезненным. Астма, простуды, да и отца потерял рано. Мама никогда не бралась за розги. Я видел, как наказывали моего лучшего друга, и я всегда чувствовал себя виноватым, потому что он встревал во все мои драки, вытаскивал меня из переделок. — И чувствуешь до сих пор, — договорил за него Брок. — Роджерс, вот из-за такой херни потом оказываются на краю крыши. Или, ну я прям не знаю, направляют самолет во льды! Вина разрушает, она точит тебя изнутри как ржавчина, накапливается, она сожрет тебя живьем. Не дай ей. Найди для нее выход. Мне помогает расплатиться по счетам, но боль — не для всех. Пускай бумажные самолетики из окна, зажигай свечи перед иконами, черт, делай хоть что-нибудь, но не носи в себе. — То, что мне нужно, требует доверия, — Роджерс смотрит пытливо, потом опускает взгляд, — возможно, я мог бы попробовать с тобой?.. Он говорит это как утверждение, но в конце сползает на вопрос. Брок страстно любит жизнь. Рука на горле напоминает ему об этом. Боль — всего лишь инструмент, звон будильника. Близость смерти пробуждает волю к жизни. С Роджерсом немного иначе. Роджерс ушел в темноту слишком глубоко, он может и не вернуться. С болью у него флирт и неловкие свидания, боль может сделать ему хорошо, если подпустить ее ближе третьей базы. Брок видел такое, хотя, конечно, Роджерсу не расскажешь про парня на секретной точке Гидры, который выпадает в сабспейс от электрических разрядов. Радужный мыльный пузырь лопается от прикосновения к щупальцам. Мир тускнеет. Брок кладет руку на чужое теплое плечо, подается навстречу и легко касается губами щеки Роджерса, у самого уголка губ. Позволяет себе ровно секунду и отстраняется, наблюдает, как Роджерс вспыхивает и горит. — Ты как подарок на Рождество. Черт, я в жизни ничего не хотел так сильно. — Он улыбается, но даже Роджерс замечает, что улыбка не трогает глаз. Хмурится, и Брок нехотя договаривает: — Не со мной, Роджерс. Я найду тебе с кем, если хочешь, я помогу чем смогу, но если ты доверишься мне, ты пожалеешь. Я хотел бы, чтоб было иначе, но... Вряд ли теперь можно что-то изменить. Брок встает, поправляет одежду и уходит. Боль внутри не просто ноет — она орет, рвет когтями, забивается в горло, и нет такого наказания, которое в достаточной мере пережевало бы его и выплюнуло, не убив. Разве что отрезать от себя по куску, разве что гореть на медленном огне, только тело слабо и болевой шок закончит все слишком быстро. Впервые за много лет настолько сильно хочется сдохнуть. Брок Рамлоу — двойной агент, пособник Гидры и куратор Зимнего Солдата. Чтоб умереть в глазах Роджерса, хватило б и одного из трех, а Брок собрал бинго.