Через боль

Зимний Солдат помнит, что когда-то его звали Баки. Баки Барнс. Столько страниц обронил календарь с тех пор, целый ворох, шуршащий, как осенние листья. «Баки» стало таким же шорохом, бессмысленным набором звуков. Листья сгнили, и их засыпало снегом. Был человек, который называл его так. Тогда Солдат еще не знал, как правильно называть его в ответ, говорил — Стиви, Стив, мелкий, сопляк, малыш. Все эти слова не выражали того, что он чувствовал: трепет, любовь, доверие. Огромная, всепоглощающая любовь. Огромное, безграничное доверие. Позже Солдату подсказали правильное слово. Такое, с которым все обретает смысл. Такое, в котором умещаются трепет, доверие и любовь, даже размером с океан. «Командир». В самом деле, ведь это так очевидно. Есть Солдат, значит, должен быть Командир. Есть Командир, значит, Солдат будет служить. С этим пониманием мир стал проще и прекратил кружиться, как вьюга, раня крохотными ледышками и обещая смерть от тысячи порезов. Зимний Солдат помнит, как его собирали по кускам. Он был весь переломан, как хрустящий лед под ботинком. Тело разбитое, разум разбитый, и как только выжил? Собирали мастерски, позвонок к позвонку, только руку не смогли сохранить — она, видно, так и осталась под снегом. С разумом тоже старались, только и здесь потерялось что-то. Солдат называет это «Баки». Он представляет себе Баки спящим под мягким покрывалом снега, там же, где рука. В этом есть смысл. Он все потерял в том ущелье. Солдату показывали газеты. Капитан Америка погиб. Стив погиб. Это не укладывалось в голове, не помещалось, и Солдат давился болью, как будто горлом шли лезвия и булавки. Ему дали железную руку вместо потерянной и что-то столь же сильное, прочное вместо «Баки». Сильное и прочное запирает все плохое в себе, как сейф, и Солдату не нужно думать об этом, испытывать боль. Солдат никогда не сможет открыть этот сейф: то, что он сложил туда за многие, многие годы, не просто больно — оно еще и огромное, как океан, и Солдата попросту разорвет на кровавые ошметки, если он приоткроет дверь. Это могло плохо кончиться — он видел, как люди спивались или вешались от того, что ничего не чувствовали, — но умные те, кто сумел собрать Солдата, как головоломку, дали ему еще кое-что даже до того, как приделали железную руку. Они дали ему нового Стива. Нет, конечно, не настоящего Стива и, конечно, его невозможно никем заменить, но в сложившейся ситуации получилось здорово. Командир говорит, что нужно делать, Солдат выполняет, и все правильно, все складывается. Все логично. И ничего не болит. По крайней мере, в самом начале все было именно так. Командир говорил: — Ну поешь, солдатик, нельзя так. Ни кожи ни рожи, давай, ложечку за маму, ложечку за папу, ложечку за командира, а? Отощал ведь, елки зеленые. В могилу себя сведешь. Мы тебя с того света вытаскивали, ночей не спали, а ты, дурень, обратно хочешь... Не сметь мне, слышишь? Не сметь! И Солдат не смел, глотал ложечку за маму, ложечку за папу и особенно — за командира, потому что тогда его гладили по голове и говорили: — Умничка, солдат, вот теперь — хвалю. Порадовал старика! И когда он это говорил и гладил, не болела рука там, где ее больше не было, не болел отрезанный Баки Барнс в своем сугробе и не болел Стив в мысленном сейфе. Солдат помнил Крайшберг и до одури боялся беспомощности. И вот беспомощность настигла его, накрыла. Выбор был невелик: умереть или взять руку, которую ему протянули. Солдат выбрал второе. Русские сражались против наци. Солдат не был в плену, эти люди не были его врагами. Он выбрал довериться. Наверное, были какие-то предохранители, оставшиеся там, под снегом. У Баки Барнса. У Солдата предохранителей не было. Солдат принял этого человека как Командира и слушал его так, как прежде — Стива. Поначалу еще хватался за страх, держал голову над водой, боясь предательства, но все шло тихо и правильно: Командир говорил, что ему делать, Солдат выполнял, после — получал награду. Иногда трофейный шоколад, сладкий чай, стакан парного молока, иногда Командир просто трепал по плечу — этого хватало. Командир доволен, чего еще хотеть? Лучики морщин прорезались у глаз, мягко и по-отечески кривился рот, в глазах тлело теплое. Солдат отпустил страх и медленно, очень тяжело опустился на глубину, где не нужно думать, решать, бояться. Для всего этого у него был Командир. Война закончилась. Возвращаться было некуда, далекий Бруклин за холодным океаном казался детской выдумкой жизнь назад. Без Стива не все ли равно, где быть? Почему бы и не здесь? Стране нужны сильные руки, это сказал Командир. У Солдата тогда была всего одна, но зато очень сильная. Командир много чего говорил, чаще другим, но Солдат слышал. — Не то чтобы дурачок, но немножко не все дома. Он парень-то умный, грамотный, по-нашему вон научился быстро, а что не болтливый, так то не во вред. Котелок у него варит, просто не все. Нашли в горах, думали, пропащий, а он сдюжил. Софья Пална, земля ей пухом, шила его, как лоскутное одеяло, все поражалась, что живой. Золотые руки были у Софьи Палны! В Москву написали, самому. Так оттуда прислали, вон, упыря. Думают, солдатик-то мой из этих, над которыми опыты ставили. А у меня сын под Берлином лег в чужую землю, жена в блокаду сгинула, один как перст. Думал, будет кому стакан воды подать в старости, раз так вышло. Он хоть без руки, но половчей многих будет. Ласковый как телок. И глаза точно как у моего Шурика. А, что там. Увезут, поминай как звали. Солдат не хотел, чтобы его увозили, и не хотел видеть Командира таким расстроенным. Решение казалось ему очевидным. «Упырь» в кожаном френче хрустнул шеей и сполз на мерзлую грязь с каким-то удивленным взглядом. Командир тогда впервые наорал на Солдата, отхлестал по щекам. С ужасом смотрел, дергал себя за жидкие русые волосы. Солдат стоял понуро и принимал наказание. Понимал, что без приказа нельзя. Не потому, что нельзя, а потому, что это расстраивает его Командира. Принять из рук Командира наказание за ошибку оказалось точно так же правильно и сладко, как получать награду за послушание. Солдат запомнил и снова ушел туда, где не было ни единой мысли, только Командир как солнце сквозь толщу воды. По весне приехали другие серьезные люди, расспрашивали кто и откуда, где был в войну. Солдату не хотелось с ними говорить, а хотелось плавать в безмолвии, но Командир велел отвечать им, и пришлось выдать как на духу про Крайшберг, эксперименты, силу и ускоренную регенерацию, как у Стива. Серьезные люди на слово верить не стали, привязали в амбаре, проверили регенерацию. Командир стоял рядом, и Солдат все время видел, как катятся крупные слезы по оврагам морщин. И тогда, осознав, что Командиру больно, когда больно Солдату, Солдат испытал неведомые до тех пор счастье и умиротворение. Он почувствовал себя любимым. Позже он всегда вспоминал это чувство во время наказаний. Серьезные люди регенерацией впечатлились, стерли кровь с хромовых сапог и решили Солдата увезти. Солдат один ехать отказывался, без осечек и последующих наказаний не обошлось, и только поздней весной все со всем разобрались. Так Солдат оказался среди сибирских кедров вместе со своим Командиром, который не особенно был этому рад, в отличие от Солдата, переставшего подкалывать рукав гимнастерки, потому что тот больше не был пустым. В общем и целом Солдату было все равно, сколько там у него рук, но когда ему отдавали приказы, выполнять их он старался как можно лучше, а с двумя руками он мог это делать эффективнее. После отладки и тренировок Солдат стал хорош настолько, что уже не был просто солдатом: он превратился в живое оружие. Не раз и не два между пробежками, стрельбищем и полосой препятствий, между обедом с кашей и супом и вкрадчивыми монологами политрука, между сном без сновидений и кабинетами врачей Солдата выводили во двор, указывали на кого-то испуганного и говорили: «Убей». Солдат знал, что делал, знал, кого слушается, и не чесался, пока не выходил Командир. Окружающих это очень явно бесило, однако со временем все пришло в равновесие. С Солдатом перестали разговаривать напрямую и теперь общались с Командиром, а тот отдавал приказы. Солдата все устраивало. Кроме, разве что, тех дней, когда в столовой давали рассольник, но это такая мелочь в сравнении с возможностью сидеть по вечерам, опираясь спиной на колени самого нужного человека, и слушать, как шуршат страницы. Иногда теплая рука зарывалась в волосы, и все было хорошо. Все было правильно. Все было правильно недолго. С ним работали ушлые люди. Люди, которые быстрее него поняли, что он из себя представляет и как с этим обращаться. Его загнали в логическую ловушку. Все очень просто. Солдат делает то, что приказывает Командир, приказы не обсуждаются и не подвергаются сомнению. Командир приказывает слушаться чужих приказов. Чужой приказ — убить Командира. Возможно, это вызвало бы у него внутреннее противоречие, даже бунт, но с ним действительно очень грамотно работали. В сущности, Командир был заменой Стиву. Хорошей, качественной заменой, но у того, кто пришел после него, тоже получилось. Солдату не так уж много надо: поставить задачу, похвалить за успех, наказать за проеб. Новый командир справлялся. Новый стал привычным, как все, что требовалось делать: всего-то быть солдатом, убивать врагов. Разными способами, некоторые он знал, прочие освоил. Который тут враг — назначает Командир. Потом назначают его самого, и это тоже уже было. Все повторяется как смена времен года, и только Баки Барнс неизменно спит под снегом. Иногда между рокировкой командиров проходят годы, Солдат не замечает их течения, он вообще мало что замечает. Сменяет кирзовые сапоги на ботинки с шнуровкой, даже не регистрирует, что с ним говорят на другом языке. Надо — значит, надо. Ложится в криосон между миссиями: это логично, оружие тоже отправляют на полку, когда его не используют. Солдату не нравится криокамера, холод каждый раз напоминает о Баки, но Солдат теперь очень хорошее оружие, эффективное и дорогое, практически самое лучшее, а такое, конечно, надо беречь. Наказания становятся суровее, но это тоже логично: у Солдата очень высокий болевой порог. Чтобы сделать ему плохо, надо приложить усилия. Каждый новый командир стремится переплюнуть старого. Солдат прекрасно понимал, что проебался, даже когда наказание было символическим, вроде затрещины, но так действительно понятнее. Мир находится в равновесии, мир логичен, и от этого Солдата заполняет приятное тепло. Иногда ему смутно кажется, что он где-то просчитался. Может быть, это мираж, страх наказания: он действительно боится боли, хотя с ней приходит и чувство правильности всего. Фантомное чувство, будто он что-то забыл, всегда сидящее в дальнем углу, раздражает. Солдат даже немного благодарен, когда в его жизни появляется Кресло, потому что после него думать не хочется совсем. Есть Солдат, есть Командир, и все логично и правильно. Ну, в какой-то мере. Но приходит день, когда все идет наперекосяк. Стив — живой, настоящий, красивый — говорит: — Баки?! А Баки Барнса нельзя будить, там давно уже только подснежники и сухие кости. Стива Роджерса нельзя доставать из сейфа, потому что он погребен под грудой лезвий и булавок, накопившихся за семьдесят лет, и не выйдет достать что-то настолько основополагающее и не задеть всего остального. А у Солдата вообще-то четкий приказ. Солдат уходит в штопор. Солдат напуган. Логика не поддается, логику корежит. У Солдата в подкорке ровно одна директива: Стив равно любовь. Все остальное выстроено на этом фундаменте. Если есть Стив, не нужна замена. Если есть Стив, должен быть Баки, а Баки нет дома. Солдат приходит к Командиру, потому что не смеет прийти к Стиву. Прижимается лбом ко лбу и плачет как ребенок впервые за все это время. Командир гладит по голове, нынешний ласковый, тактильный, он лучше других, гладит по голове и все понимает. Даже то, чего еще не понимает Солдат. Командир отводит Солдата к Стиву за руку и на пороге дома вкладывает рукоять глока в металлическую ладонь.