Мерзость

— И теперь мне приходится играть в джентельмена и обдумывать каждый свой жест и выражение лица. Хосок щелкает колесиком зажигалки, смотрит в пустоту ночного города через открытое окно своей квартиры и не без наслаждения втягивает горьковатый дым сигареты. Смотрит обреченно и даже не реагирует на хмыканье брата, который сидит за его спиной на широком белом диване. По правде сказать, у него нет настолько близких друзей, кому он мог бы открыть свои чувства и попросить совета, нет человека более понимающего, чем его брат да и наверное никогда уже не будет. Его младший брат — единственный человек, который всегда ему рад, который всегда доволен его решениями и который всегда счастлив просто от знания того, что Хосок жив и здоров. Иногда ему кажется, что так даже родители не могут, иногда кажется, что он только с Чонгуком существует в своем убогом мирке и на своей скудной планете. — Может, ты ведешь себя как-то отстраненно или ему просто неловко? — Чонгук трет пальцами переносицу, рассматривая напряженную спину брата и угольные татуировки на ней, рассматривает птиц и скандинавские строгие руны, рассматривает широкие полосы на плечах, который совсем скоро перейдут в геометрию до самых кистей — он только входит во вкус. — Ага, я на «ты» с ним перейти не могу, — Хосок наспех затягивается. — Или мне до свадьбы ждать? — Ого, какие планы! А как же «до конца жизни буду холостяком»? — Чонгук совсем легко смеется, а после фырканья брата и вовсе хохочет, прищурив глаза. — Ты просто не понимаешь… — старший цокает языком и легко расправляет плечи, подбирая правильные слова. — Я познакомился с ним, потому что он был забавным… Такой себе омежка в беде, который не особо разбирается в кухонных девайсах, но остается профессионалом своего дела. Вообще, с первого взгляда он довольно посредственный. — Да, но не он названивает тебе каждый вечер, пишет и уже планирует свадьбу. Чонгук фыркает и складывает руки на груди. Вот эти игры брата в вечного холостяка его уже немного начинают утомлять, особенно если учесть, что новый любовный интерес захватил его целиком и полностью — это впечатляет. Правда впечатляет, потому что обычно подобного рода интрижки у Хосока начинаются быстро и точно так же быстро заканчиваются. Интрижки Хосока обычно не имеют имени, не имеют чувств и даже характерных черт. Кучка безымянных, которые появились в жизни с мимолетной искрой и ушли тихо, оставляя за собой лишь смятые простыни. Ни одна его интрижка еще не приобретала имени, очертаний и чувств… Ни один ни омега, ни бета не захватывал настолько сильно его внимание при очевидной простоте и замашках невинного цветочка. — Не он… — Хосок печально кивает, а потом и вовсе опускает голову. — Есть в нем что-то… Какое-то двойное дно! Знаешь… Это сложно обьяснить, но у него взгляд не омежки-страдальца: сильный, волевой, строгий, немного колкий — будто под этими всеми мразотными платочками скрывается что-то дьявольское, что-то настолько порочное, что может сорвать крышу! А еще у него иногда проскакивает едкость, а остроту языка он, кажется, и вовсе поддерживает регулярно, оттачивает. Впервые я звонил ему от скуки, возможно даже от желания вскружить голову этой манерной куколке, затащить в постель и забыть, с ним, мне казалось, даже не стоило напрягаться, но… Он говорил очень строго, он не расплывался от комплементов и я сам не заметил, как наш разговор перерос в мой монолог восхвалений этого чертеныша! А потом просто «Мне уже пора» — ему просто надоело слушать! — Слушай, Хоби, ты только не бесись, — Чонгук закусывает нижнюю губу и отводит взгляд в сторону, — но, может, это не высокие чувства, а ты просто хочешь затащить его в кровать, но злишься, что твои методы не работают? — Я тоже так думал, но мы были уже на нескольких свиданиях и, если отбросить весь его образ и оставить только его разговоры и мысли, то я готов слушать их часами и на повторе, — Хосок кривит губы в грустной улыбке и тушит сигарету в пепельнице. — Что самое мерзкое, я боюсь, что в один момент он просто, играючись, меня бросит… И я не знаю, что со мной будет дальше.

***

— Блять, я тебе сейчас руки оторву и вставлю обратно в задницу! — Юнги хмуро зыркает на неуклюжего официанта, который мало того, что испортил блюдо, так еще и запачкал его китель и, кажется, футболку этим чудовищным клубничным сиропом. — Прошу прощения, — паренек слабо пищит и готовится выдать очередной приступ истерики и очередной поток слез — бестолковое создание, которое здесь оказалось тоже только от чрезмерной жалости администратора. — Ага, просишь, — Мин шипит, пытаясь безуспешно оттереть сироп бумажным полотенцем и только цокает языком, потому что это бесполезно. Всегда было бесполезно... и выстирать эти ягодные пятна — то еще переключение. Хорошо хоть и китель, и футболка белые, от смеси не пострадает цвет и принт. — Юнги, — его шеф, Чо Юндже, укладывает свою ладонь на его плечо и совсем легко сжимает, улыбается только тепло-тепло, будто не он лично обещал штрафовать за склоки на рабочем месте (Юнги лично готов сегодня заплать по двойному тарифу), — все нормально, у нас есть запасной китель и я могу дать тебе свой гольф. Хару, будь внимателен, не стоит создавать лишних проблем на рабочем месте, поэтому сегодня займешься стиркой после того, как мы закончим. Три минутки вам, чтобы собраться с мыслями, и марш работать! Юндже в секунду изменяется в лице и окатывает их до того раздраженным взглядом, что им только и остается смиренно кивать и послушно разойтись — никто не хочет терять работу. Юнги уж точно. Да он эту работу ждал сто лет, мучался на заводе уж явно не для того, чтобы вылететь из-за клубничного сиропа и криворукого официанта. Впрочем, и его ведь наказали. Гольф в облипку и наверняка с душащей горловиной под плотноватым кителем и — наши поздравления! — вы в персональном аду среди плит, поверхностей и пароконвектоматов. Всеми силами Юнги старается задавить свое раздражение, придушить и заткнуть этой орущей мразоте внутри него рот, в конце концов, от этих воплей толку все равно не будет, не будет смысла и уж точно никакой пользы, один лишь вред. Так, еще один подзатыльник и увольнение, прекрасно, если хотя бы по собственному желанию. Он переодевается молча, благодарит только шефа за одежду и просит прощения за вспыльчивость, обещает, что больше не повторится и мечтает выкурить сигарету настолько сильно, что дрожат коленки. Настолько сильно, что он, мать его, готов потерять сознание! И ведь был бы хоть еще один способ, кроме сигарет, чтобы нервы приводить в порядок, хоть какая-нибудь техника или действительно хорошая дыхательная гимнастика, которую и незаметно можно сделать. Последнее время он вообще без сигарет не может, не представляет своего существования и одним воскресным днем выкурил четырнадцать штук то ли от нервного стресса, то ли от банальной скуки. Словно помешательство, зависимость, которая начинает выходить из-под контроля и заставляет плясать под собственную дудку, прогибает под собственные правила и калечит так, как посчитает нужным. Юнги уже устал от сигарет. От того, что может не завтракать, но не может не курить, от того, что когда зашкаливают эмоции, руки тянутся к пачке, от того, что когда он начал вести свою двойную игру, курить начал больше, хотя хорошо бы меньше (в идеале — вообще без сигарет). Юнги уже устал зависеть даже от собственного баловства и того, что силы воли у него, оказывается, совсем нет. Ни на грамм, ни на капельку, просто зависшим в голове и воздухе понятием, а еще уродливым напоминанием и клеймом того, почему у него ничего в жизни не клеится. Нет силы воли, нет характера, нет выдержки и мозгов тоже, у него, оказывается нет, так, жалкие зачатки, которых хватает для существования, но уж точно не для жизни… — Юн-и, — Мин вздрагивает от слащавого голоска их администратора, а еще от его рук на своих плечах, которые обнимают слишком внезапно, — там к тебе такой альфа пришел… — Йоши, — он цокает языком и закатывает глаза, пытаясь сдержать дамбу со всем своим ядом, — я немного на работе, ну там… — Я отпросил тебя у шефа, — администратор силой разворачивает его и тащит практически на буксире к выходу в зал, — там букет из такой фирмы… Уже ради него можно выйти и пять минут поулыбаться, Юн-и! — А если букет не для меня? — Ну так отними! Всему тебя учить… — Йоши задорно подмигивает и выпихивает его в зал, не дожидаясь еще одной попытки сопротивления от Мина. Юнги на секунду замирает, замечая за одним из столиков Хосока с белоснежной плетеной корзинкой, в которой красивой композицией сложены розовые гортензии, эустомы и пионовидные розы — эту корзинку без предзаказа купить невозможно, а стоит она бешенных денег. Хосок, впрочем, тоже будет в бешенстве, когда узнает, кто он такой на самом деле и каких букетов на самом деле стоит. Ага, веник крапивы на спину — вот его букет. Но омега собирается с мыслями, шумно вдыхает и расправляет плечи, натягивает на лицо обворожительную маску и пытается идти с должной легкостью, повиливая бедрами (получается, кажется, не так ужасно). Юнги подходит к столу и мягко улыбается, когда Хосок почти подскакивает со своего места и целует ему руку — еще не поздно это прекратить? Чон точно его не убьет, когда вскроется правда? — Я даже представить не мог, что вы так прекрасно выглядите в кителе, Юнги, — Хосок помогает омеге сесть за столик и пододвигает ближе корзинку с цветами. — Мой скромный подарок. Я надеюсь, они смогут поднять вам настроение. — Ну… Будем думать, что сегодня вы угадали с моим настроением. Юнги мило мурлычет, рассматривая цветы, кажется, даже не пытается уделить хоть немного своего драгоценного внимания альфе. Хосок садится напротив него и еле сдерживает себя, чтобы не взять его ладони в свои и просто выцеловывать, вдыхать запах с кожи и тереться носом о мягкие подушечки пальцев. Хосок наблюдает за ним, за тем как он касается нежных цветочных лепестков и мечтает, чтобы с той же нежностью он касался его кожи, с той же нежностью обнимал его и мурчал тоже ему. В его фантазиях Юнги более открытый, раскованный, обнимает его со всем трепетом и нежностью. О поцелуях он уже даже не мечтает. Не смеет мечтать. — Как ваши дела, Юнги? — Хосок кусает нижнюю губу, когда пытается оторвать внимание омеги от чертового веника и хоть немного обратить его на себя. — Они могли бы быть и лучше, — он стреляет глазками и альфе кажется, что у омеги на голове уже начинают расти рога, а тонкий хвост с острой кисточкой обвивается вокруг ножки стула. — Поделитесь? — Чон поджимает губы и благодарно кивает, когда официант приносит им с Юнги кофе и слишком очевидно подмигивает омеге. — Господин волшебник, вы принесли мне букет, кофе и не можете угадать как мои дела, — Мин забавно фыркает и морщит нос, — должен ли я разочароваться в вас? — Но цветы и кофе вам же понравились? — Хосок улыбается, хотя на деле голова уже кипит и хочется ею удариться о стол, чтобы привести мысли в порядок и не оступиться на очередной провокации. — И вся магия уместилась в вашем кошельке, — Юнги хмыкает и кивает головой. — Но все равно спасибо, мне приятно. Омега улыбается и, насмелившись, берет альфу за руку. Потом. Обо всем он будет жалеть потом, но кто знает, когда эта конфетно-букетная сказка закончится? Когда они все разрушат? И после какого дня его жизнь снова пойдет по наклонной, превращаясь в унылое, серое месиво, которое изредка будет пахнуть приторной карамелью. Этот роман — короткая интрижка, как у школьников, прогулки и встречи, которые не приведут их даже к постели, разобьют только сердце, а Хосоку еще и веру в хороших омег, уничтожат его. Один чертов эгоист его уничтожит! Плюнет в душу и пойдет дальше, не обернется вслед, а потом убьет сам себя. Сначала морально, уже потом физически. И будет мило, если это будет болезнь, будет гадко — если передоз от таблеток. Впрочем, может, он хоть этим искупит свой грех, накажет сам себя и сам себя не простит, но сейчас он просто ничего не хочет с этим делать, не хочет ничего менять, а потом… Потом он уже что-нибудь придумает. — Расскажите лучше как ваши дела, Хосок. — Все отлично, вам не стоит беспокоиться, — альфа аккуратно перехватывает его ладонь и мягко целует пальцы. — Я счастлив вас видеть, а большего мне и не надо. У Юнги перехватывает дыхание, сердце, кажется, на несколько мгновений замирает и до тупого хочется просто сбежать и не оглядываться. Не видеть, как тускнеет чужой взгляд, как он становится безжизненным, как превращается просто в ничто. Они оба точно будут об этом жалеть! Только Юнги будет жалеть о том, что это закончилось, а Хосок — что вообще началось. — Вы не должны так говорить, я… Я не хочу становится вашим смыслом… — Но стали, — Хосок сильнее сжимает его ладони, а потом целует пальцы, прижимает их к губам и просто дышит кожей — влюбленный идиот, которого только что отбросили ногой, но он прибежал обратно, как покорная собачонка. — Вы — волшебный, я только жалею, что не встретил вас раньше. — Я бы испортил вам жизнь, — Мин криво ухмыляется и отводит взгляд в сторону. — Но без вас она, оказалось, и так не особо… — Вам кажется, — Юнги все же вытаскивает свои ладони из чужих и шумно выдыхает. — Прошу прощения, но мне уже пора, меня отпустили только на пять минут. Спасибо за встречу и за цветы, я вам очень благодарен. Он поднимается с места и поджимает губы. Если Хосок сам его прибьет в конце — он будет прав. Юнги одергивает китель, когда альфа снова ловит его ладонь. — Может, все-таки на «ты»? Омега совсем легко смеется и подхватывает корзинку свободной ладонью. — А вы забавный, Хосок. И уходит, не прощаясь.