Мерзость

— Может, все-таки мы сможем встретиться? — Я поздно закончил сегодня, да и вы наверняка были заняты… — Это не имеет значения, — Хосок шумно выдыхает прямо в динамик и дыхание его, кажется, пробегается прямо по позвоночнику омеги, который только сильнее сжимает телефон пальцами. — Я бы хотел вас увидеть, хоть пять минут рядом, я не прошу о большем. — Господин Чон, я уже начинаю переживать за вас и ваше здоровье. Хосок морщит нос и кривит губы, благо этого не видно через трубку телефона. Начинает переживать… Ха! Впрочем, для них это, кажется, действительно прогресс в отношениях и, быть может, совсем скоро они окажутся на том этапе, когда смогут перейти на «ты» и даже целоваться в щеку. В губы пока нет, в губы они впервые поцелуются в день свадьбы, а потом как-то уже по большим праздникам. — Вы же наверняка тоже устаете на работе, не стоит из последних сил ехать ко мне ради пятиминутной встречи… — Но они не последние! Да и пять минут рядом с вами способны излечить все мои боли. — Ох… Хосок, я бы хотел вам возразить еще раз, но, кажется, вы снова вскружили мне голову. Приезжайте ко мне домой, адрес я вам скину. Юнги отключается и шумно сглатывает, когда откладывает телефон в сторону, тупо смотрит на него еще несколько секунду. Пора бы это уже прекращать. Или подводить к логическому завершению и мягко отваживать от себя альфу, который с каждым днем становится все настырнее и настырнее, кажется, в попытке довести до вывода, что они — созданы друг для друга и просто должны быть вместе. Может, конечно, и созданы, но, чтобы вместе быть, им нужно было встретиться лет пятнадцать назад, когда Юнги был просто омегой с подростковой нескладностью. Просто омегой без всего того множества татуировок, о большинстве из которых он сейчас даже жалеет: кривая работа, слишком толстые линии, просто неподходящий рисунок, который когда-то казался ну очень смысловым и особенным. Особенной мерзостью оказался потом. Мерзостью он стал, когда жизни надоело уже потешаться над его выходками, репертуар не менялся и она просто кинула его в реальность. Не окунула даже — швырнула за борт, оставила в жертву своим холодным и глубоким волнам, хотела накормить своих зубастых акул и только от Юнги зависело будет он жить или нет. Он прозрел тогда, кажется, в одно мгновение, прозрел на пепелище собственных идеалов и кричал в вакуум так тихо, как только мог. Он внезапно стал жертвой самого себя, сожрал себя сам и теперь только и осталось ему кое-как полировать кости. Мин медленно подходит к шкафу и достает лавандовый гольф, который купил для свиданий с Хосоком, долго смотрит на него и кладет обратно. Пора подводить это к концу. Он достает черный гольф и черный платок с символикой рок-группы, понимая, что сегодня он просто немного спугнет альфу, а уже потом наплетет неубедительную сказочку о том, что они слишком разные и вкусы у них разные и жизни у них разные и вообще… И вообще он — мерзкий лжец и не стоило с ним связываться с самого начала, стоило бежать без оглядки и даже не подходить на выставке. Юнги кривит губы в ухмылке, когда одевается, немного поправляет макияж и глаза подводит черным, но не может сдержать глуповатой улыбки, когда видит входящее сообщение от альфы. jh: Выходите, прекрасный принц, я рядом с вашим замком 22:56 Скорее уж волк в овечьей шкуре он, если настолько уж углубиться в сказки. Омега шумно сглатывает, засовывает телефон в карман и деньги, чтобы в случае чего он мог вызвать такси или доехать автобусом домой. В конце концов, жизнь научила его быть готовым ко всему, даже спонтанные свидания были, когда все тоже начиналось с обыкновенной встречи под домом. Юнги выходит из дома и быстро блокирует дверь кодом, поворачивается наконец-то к альфе и в ту же секунду цепенеет, задерживая дыхание. Он рассматривает Хосока. Хосока в темных джинсах и тяжелых берцах, в льняной рубашке и кожаной косухе. Хосока, который приехал к нему на черном Кавасаки, затрагивая абсолютно все его фетиши. Альфа снимает шлем и лучисто ему улыбается. — Покатаемся, прекрасный принц? Юнги отмирает в ту же секунду и прячет легкую улыбку за раскрытой ладонью. — А как же пять минут? — омега легко усмехается и стреляет подведенными глазками, ближе подходить не спешит, хотя до тупого хочется с визгами сорваться с места и уже сидеть на этом Хосоке Кавасаки — приличные мальчики так себя не ведут. — Что такое пять минут с прекрасным принцем? — Чон хитро прищуривается и протягивает ему ладонь. — Счастье. Юнги ухмыляется, и ухмылку эту альфа хочет сейчас же стереть поцелуем, хочет коснуться его губ своими и выпить чужой яд прямо изо рта, коснуться наверняка раздвоеного языка своим и насладиться в полной мере омегой своих мечт и грязных фантазий. — Всего лишь миг! — Хосок лучисто улыбается. — Ну же, окажите мне честь, я обещаю, что это будет весело. — Ну раз уж обещаете… Юнги неопределенно ведет плечами и неспешно подходит ближе, держит шаг и ровную спину, дыхание только сбивается, когда Хосок цепляется взглядом за его платок и на секунду его глаза распахиваются слишком уж широко. Ну конечно, милый и сладкий мальчик не может слушать подобного рода музыку и уж тем более носить так открыто символику группы. Но Юнги этот взгляд выдерживает слишком уж хорошо, быть может, даже улыбается с легкой иронией, когда становится почти вплотную к Чону. — Вы уже пропали в моих глазах? Сможете хоть с конем своим управиться? Хосок смаргивает свое оцепенение и лучисто улыбается, хотя хочется просто притянуть к себе омегу за талию и вкусно поцеловать в губы. Поцеловать жадно, покусывая нежные губы и наслаждаясь глухими стонами и худыми руками, которые бы наверняка легли на его шею, которые он хочет почувствовать на своей коже и хочет целовать постоянно, вылизывать длинные узловатые пальцы. Лишь бы только нежить его в объятиях, купать в ласке и баловать маленькими и не очень радостями. Он готов на все, чтобы этот котенок наконец-то пошел к нему в руки, хотя бы позволял гладить. — Я бы не смел предлагать, если бы не мог. Я в первую очередь бы не хотел, чтобы вы пострадали, — Хосок подхватывает его пальцы ладонью и легко прижимается к ним губами. В этом псевдопоцелуе с этой псевдовыдержанностью он хочет только зацеловывать его тело на мягких простынях в укромном свете прикроватных светильников. — Что же… Сегодня мне хочется вам верить. Юнги отводит взгляд в сторону и чуть заметно выдыхает — все идет не так… Он должен его от себя отваживать, а не флиртовать! Он должен был выйти, отвечать односложно, а не вестись на поводу всех этих «принцев». Принц… когда эта мерзость наконец-то закончится? Когда он снова превратится в тыкву и перестанет морочить голову молодому альфе? Когда у него наконец-то хватит смелости признаться, что он просто лжец и нет в нем ничего ни хорошего, ни прекрасного — одна только грязь. Один лишь мусор и пустая пыль — вот его наполнители, его нутро и суть, если уж кто и посмеет заикнуться о крови и плоти. Омега садится на байк и сразу же надевает протянутый шлем, обнимает альфу за талию, прижимается к его спине плотно и старается просто больше ни о чем не думать. Просто уже слишком поздно… Поздно уже думать, когда они срываются с места и несутся по ночному городу.

***

— Хочешь попробовать? Хосок заглядывает ему в глаза и совсем легко берет за руку, пытаясь обратить на себя дополнительное внимание. Юнги заглядывает за спину альфе, рассматривает пустырь старой объездной дороги и только кивает с легкой улыбкой. Он уже бывал здесь раньше, когда-то здесь частенько собирались отбросы типа него, пили и гоняли на мото. Сейчас же здесь просто глухо, может, время от времени и приезжает кто, но уж точно надолго не задерживается, не пьет и уж точно не гоняет. Минутка воспоминаний, порыв из прошлого, пяти минут здесь более чем достаточно, чтобы вспомнить все хорошее и плохое, чтобы окунуться в атмосферу своей молодости, выдохнуть шумно и поехать дальше в свое счастливое настоящее. В реальную жизнь, которая должна приносить больше радости, чем воспоминания. Впрочем, Юнги и воспоминания особой радости уже не приносят… Они с Хосоком оставляют свои шлемы под кривым знаком и меняются местами на байке. Альфа обнимает его со спины и кажется хочет поцеловать в шею, но останавливает себя и просто утыкается носом в волосы, как способ поддержки. Юнги же надеется сдохнуть. Он укладывает свои ладони на руль и легко выдыхает, собираясь с мыслями, всматривается в дорогу и все же срывается с места, выжимая газ практически до упора. Байк едет легко и быстро разгоняется. Плавный и мягкий, он вводит Юнги в состояние эйфории и транса, кажется, в несколько минут, если не мгновений вообще. В голове плывет от этого, в голове мутится и до тупого хочется гнать в город, гнать к оживленному шоссе и лавировать между машин, не останавливаясь даже на светофорах. Ветер хлещет по лицу, треплет волосы и, кажется, забирается прямо в воспаленную голову, выдувает все ненужные мысли и ненужные слова, которым следует молчать. — Легче, притормаживай, — Хосок почти прижимается губами к его уху, когда шепчет, сжимает легко бока ладонями. Юнги неопределенно мычит и начинает постепенно сбрасывать газ, когда и вовсе останавливается, медленно поворачивается к альфе. У него расширенные зрачки, покрасневшие щеки и чуть припухшие губы, которые Хосок рассматривает жадным взглядом. Будто в каком-то своем трансе, Юнги обнимает его за шею и целует, не раздумывая о том, что о нем подумает Хосок, как отнесется к такой инициативности. Но Хосок отвечает с той же пылкостью. Хосок сжимает его талию ладонями, притягивает к себе ближе и стонет прямо в тонкие губы, наслаждаясь дрожью в чужом теле, наслаждаясь тем, как омега льнет к нему ближе, зарываясь пальцами в волосы. Они целуются голодно, и у Хосока от этого голода едет крыша, едет крыша от омеги, который, казалось, даже не может быть способен на подобное. Не может сам впиться в губы и перебирать своими тонкими пальцами его волосы. Юнги мычит в губы и глухо стонет, когда ладони альфы забираются под его гольф, оглаживают бока, талию, касаются тонких линий изящных ребер. Юнги не может сдержать стона, когда большой палец альфы касается его уже твердого соска и запрокидывает голову от дичайшего жара. Вот бы быть сейчас в одной постели, ласкать друг друга и целоваться без рамок одежды и не правдоподобной легенды, которая, оказалось, только мешает. Сейчас бы на кровать, касаться и сжимать друг друга, чувствовать кожу, оставлять засосы и стонать так громко, как только можно, но… Но Хосок отодвигает легко платок на шее и омегу прошибает током, опуская обратно с небес на землю. — Нет! Юнги резко сжимает ладонями плечи Хосока и легко отталкивает его от себя, заглядывает в глаза с мутным взглядом и всеми силами держится, чтобы не наброситься на него снова. — Юн… — Так нельзя… Я виноват… Омега скидывает с себя руки альфы и, собрав всю свою волю в кулак, отстраняется и уходит, кажется, и вовсе не глядя куда. Это уже настоящий прокол… Настоящая промашка, которая не оттолкнет Хосока, а только сильнее его притянет. Спонтанный поцелуй, руки на теле и, кажется, один лишь дым в голове, одна только беспросветная дурость. Дурость, которая заставляла его прижиматься ближе, ластиться и перебирать мягкие волосы пальцами, которая орала ему целовать откровеннее тогда, а сейчас орет вернуться к альфе, вернуться в теплые объятия в которых хотелось (да и сейчас хочется) умереть. Объятия, в которые ему не стоит вообще возвращаться, чтобы снова не лить слезы попусту, чтобы не расставаться с привычной болью. Он идет вдоль пустующей дороги быстро, наверное, даже нервно, обнимает себя руками, сжимая плечи, и стирает несуществующие слезы со щек. Он даже плачет лживо! Картинно… Не существует у него слез, не существует жалости и даже человеческой какой-то солидарности, когда не поступай с ближним так, как не хочешь чтобы он с тобой поступал. У него есть только эгоизм, трусость и, быть может, зависть. Он завидует Чимину, завидует бывшим друзьям и наверняка завидует Хосоку, который уже столького успел добиться, столько успел пережить и в жизни попробовать. Он к тридцати успел только ничего и не добился вообще ничего, а так хоть может себя кем-то почувствовать. Юнги идет и старается в пустоту не смотреть, потому что до города еще далеко, до оживленной дороги еще далеко и стоит все же вызвать такси, когда появится хоть какой-то знак. — Юн! — Хосок хватает его за локоть и разворачивает лицом к себе. — Почему ты ушел? И омегу прорывает. Слезы текут ручьем, внутри все дрожит и лучше бы его разорвало прямо сейчас от этой дрожи, лучше бы он вообще провалился сквозь землю и больше никогда-никогда… Больше никогда ни с альфами, ни с счастьем не связывался, не пробовал, не касался, чтобы не смел даже думать, что это его, что ему что-то из этого можно и положенно. Чтобы не думал, что имеет даже право на него. Свое право он выкинул лично, разорвал и сжег, скривив губы в ухмылке, свое право он уничтожил, а теперь взялся и за чужое. Нет сил даже в глаза смотреть Хосоку, нет сил выносить его обеспокоенный взгляд и видеть переживания, которые не должны были ему достаться и не ему вовсе предназначались, так, оказался в нужное время в нужном месте — не больше, не его это заслуга, а заслуга несчастного случая. — Эй, ты чего? Ничего плохого не случилось, если тебе неприятно, то больше этого не… Юнги обхватывает его лицо своими ладонями, хоть они и дрожат слишком крупно, как может заглядывает в глаза (хоть и очень боится туда смотреть). — Я тебе не нужен, тебе нужен другой омега, разве ты не понимаешь? — голос сиплый и тихий до того, что Юнги просто надеется, что Хосок хоть что-нибудь услышит. Просто оставит его сам! — Я совсем тебе не подхожу, я… — Ты восхитительный! — Хосок легко встряхивает его за плечи и говорит с таким восторгом, что омега так и замирает в его руках, смотрит прямо в блестящие глаза. — Ты, наверное, даже не можешь представить себе насколько ты волшебный. Юнги, мне не нужны другие! — Я совсем не тот… — Да у меня крышу сносит от твоего голоса, я готов идти за тобой хоть на край света, и ты еще говоришь, что не тот, — руки альфы опускаются на его талию. — Послушай, ты переволновался — бывает, ничего страшного. Если ты хочешь забыть то, что только что произошло — хорошо, я не буду ничего от тебя требовать. — Спасибо, — Юнги кусает нижнюю губу и утыкается носом в шею Хосока, дышит судорожно и несмело обнимает в ответ. Он обязательно об этом пожалеет потом. — Я могу отвезти тебя домой, отдохнешь немного, — Чон мягко перебирает его волосы, прижимает к себе и всеми силами борется с дичайшим желанием поцеловать омегу в лоб, хоть губами к нему прислониться. — Мне действительно не стоило вырывать тебя сегодня. — Ты не виноват, это все я… — Ну да, ну да. Хосок улыбается и мягко ведет омегу обратно к байку, придерживая за плечи, посматривает украдкой на состояние и просто надеется, что эта ночь ничего для них не испортит, не разрушит хотя бы тот мизер, который они уже успели выстроить. И тут для него просто не было больше правильных вариантов, не было идей и в тот момент, когда тебя целует любимый, вряд ли хоть кто-то способен задуматься о правильности и понять, что нужно делать. Нельзя оттолкнуть, нельзя отстраниться и не ответить тоже нельзя. Можно только объясниться потом, обнять крепче и сказать, что все нормально, выдавить из себя это подобное смерти «Если тебе будет легче, мы забудем», наплевав на себя и свои чувства. Хосок просто не готов его терять. Не может позволить себе такого проступка. Они молча садятся на байк. Альфа всеми силами душит желание провести по ладоням омеги, когда они плотно смыкаются вокруг его талии. До тупого не хочется ехать, а поговорить прямо здесь и прямо сейчас, не хочется двигаться с места и очень хочется получить ответы на каждый свой вопрос. К сожалению, в жизни все немного не так работает. Они едут обратно в город, чтобы разойтись по домам и оставить все как есть, в мертвой точке. И только когда они останавливаются на одном из светофоров, альфа набирается храбрости и поднимает щиток, поворачиваясь к омеге. — Может, еще несколько кругов? Юнги смотрит на Хосока через щиток шлема, а потом только сильнее прижимается к нему, молча соглашаясь.