white witch

Сколько раз Гахён видела магию сводной сестры? Нисколько, но сейчас этот момент. Лезвие с тяжёлой рукоятью парит над землёй и нестоптанной травой. Юбин не позволит войти в лес людям, желающим причинить ему вред. В который раз она отгоняла дровосеков, но сейчас они пришли с ружьями. Конфликты меж лесным населением и людьми — венцами механизированной эволюции — всегда продолжались и будут продолжаться, вплоть до тех пор, пока не вымрут одни из них. Это станет победой. Сейчас же снова выигрывает первая сторона — мирные до пика терпения ведьмы, охраняющие пригорный лес. Патроны для оружий у пары озлобленных охотников давно закончились и до выстрелов — их выпавшие собирать с земли в момент, когда в тебя летит острое лезвие косы, а в товарища-охотника его рукоять — такое себе дело. Поэтому они покорно выслушивают наставления Юбин и уходят нехотя с поражением, оставив железяки с порохом гнить в траве, чтобы после переродиться в полезный торф. Отпустив тревогу и каплю пота на лбу, также настроившись на хорошее продолжение дня, ведьма разворачивается сначала спокойно с вопросом: — Вы в порядке? Но после спасительница Юбин подбегает к Хандон, которая держит ладонь перед собой, обхватив другой запястье, но после осмотра тряска спадает, ведь рана об поверхность щита-камня не существенна. Забота Юбин — лучшее, что любят в ней Гахён и Хандон. Её хватает на двоих, как и любви, их дома и скрипящей деревянной кровати, одной «свечи прихода в дом» на троих, пусть у них и разные комнаты, но вместе — интереснее. Настойка из трав с мягкой прослойкой мха опоясывает порез, от юбиновых пальцев становится гораздо теплее, чем вчера от вечернего тусклого солнца на одинокой цветочной вершине, правда, спустя десятую часть прохода стрелки на наручных часах воздух разбавился низким бархатным подрагиванием от голосов Гахён и Юбин, дарящим необъятную поддержку и любовь. Юбин, приобнимая уже охладившуюся от полного захода солнца за далёкий горизонт руку Хандон, срывает белый цветок вьюна, цепляющего нос ботинка снизу, и дарит его другому взращенному ей цветку — Гахён — нежно заправляя за ухо в светлые волосы стебелёк. Воздух горел днём под звездой; воздух горит вечером под ладошками Хандон, ведь она всегда мёрзнет и согревает их дыханием, но озноб не так ощутим с этими двумя девушками. Об них можно разжигать щепки и бросать те в дымные низкие костры, в шары из травы и соломы, которые любят катать с гор, обрывов, выясняя, какой будет урожай в этом году: если колесо горело всю дорогу — хороший, если нет — неудачный для этого года. В любом случае запасов всегда много на зимнее время и все их летние забавы не такие и пророческие.  — Этим летом скатим отсюда соломенное колесо? — Юбин одной рукой задевает белоснежные волосы Гахён и поглаживает лёгкую хлопковою накидку на плече, другой скрещивает пальцы с Хандон и костяшками упирается в невысокую потемневшую траву.  — Конечно, Бинни. — Гахён отвечает всегда за двоих с блестящей от света появившихся светлячков улыбкой, ведь чувствует мысли Хандон, её решения и её саму даже через Юбин, особенно через Юбин — она связующее этой невидимой нити и её составляющее. Хандон больше любит молчать и улыбаться уголками губ, выдавливая искорки на белые щёки, до тех пор, пока Гахён не назовёт её нежно по имени с радостной медовой и тянущейся нотой, начинающейся на «до», заканчивающейся на «нни». Пока Юбин с осторожностью не затронет бугорок позвоночника, самый ближайший к сердцу и не начнёт поглаживать спину под лопатками. Юбин любит их одинаково, как и они друг друга. \\\ Шелест листвы разбудил чувства. Темнота пробудила желание. Шиён заметила скрытую девушку в кустах повыше берега и ближе к разгорающемуся праздничному костру. На минуту наблюдавшая за уходом Юхён потеряла отчётливые, круглые шиёновы зрачки без кружащих и уже измученных жарой над водоёмом светлячков и увидела абсолютно чёрную пустоту, сжирающую весь свет мира. Гахён попятилась назад, предвещая что-то плохое острым лисьим нюхом. От шиёновых рук пахло большей чёрной гарью, чем от жаренной корки хлеба. Её испуг от увиденного дал время другой для откладывания янтаря куда подальше в длинные карманы плаща, для быстрого шага до незапертого сарая, для искры своей веры и некого азарта. Новое движение цепей и их громкий перезвон донёсся через берег до сознания, и Гахён, выпав из состояния шока, неуклюже и резко встала с примятой травы и вспоминала, как ходить, бежать. В бешеном круговороте кипящей крови, пульса с увеличенной скоростью прохождения через трясущиеся запястья рук и через живые ореховые глаза, бегающие быстрее, чем мошки в банке со свечой от огромной температуры, Гахён понимает, что у дымящегося костра её ждёт Юбин. Уже выжидает не только она. Стрела смазанная медленным ядом для успокоения крови и парализации мышц ждёт повеления рук воительницы, пронизывающие глаза той, как стелы, сверкают под тёмным капюшоном плаща, скрывающим белую макушку с узнаваемыми волнами волос. Люди перерождаются в новую жизнь — ведьмы превращаются в духов места, где похоронены, либо отбросили прах. Их энергия ещё веками блуждает в отдельных единицах мира, комом застревает в определённых рамках, в горле, в спине под правой лопаткой полностью впиваясь наконечником в измученное почти детское тело, застревая меж рёбер. Яды Боры всегда работали лучше её мирских зелий. Шиён годами вдувала в её банки горькие пылинки, боящиеся солнца, вперемешку с тем, что учила её варке ядов по тем тёмным затрёпанным книгам, сбивая ту томным, манящим голосом и мучениями феромонами. Она ведь и не знала, что это яд, что её руками собралась особенная коллекция баночек с тёмными оттенками в сарайчике Шиён. Бора имела своё значение в жизни Шиён. Правда, не такое, какое она хотела. Не такую смерть хотела и Гахён, но пока она жива и в руках подбежавшей Юбин. Гахёновы зрачки отблёскивают кровавым оттенком, когда та смотрит на небо с весёлой полной луной. «Бора настолько была хороша?» От улыбки Шиён у той бы сейчас пробежали мурашки. Юбин обеспокоено потрясывает Гахён в объятиях, стараясь не задевать стрелу и не паниковать и обдумывает быстро действия наперёд, ориентируясь на состояние младшей. У той нюх уходит, запах эшшольции испаряется от накидки, как дым от горящих брёвен, она сама тоже мякнет в руках и на глазах. Сердце Юбин мякнет с ней. Шиён тоже всё обдумала наперёд, поэтому до этого окунула пару волшебных пузырьков в чан с особой водой — теперь сосуд не возьмёшь никакой магией. Следовательно, магия Юбин бессильна. И её недолгий черёд похожий. Шиён, тихо перебегая справа, метко разбивает об землю рядом с Бинни снотворное. Со временем руки расслабляются, но успевает перевернуть заснувшую Гахён стрелой вверх. «Главное, чтобы ещё дышала.» И Юбин валится в бок, надышавшись зловонными парами, и даже так не отпускает руку младшей лисицы. Одна оранжевая гвоздика еле прижимается к земляной пыли, оставаясь в продолговатом кармашке Бинни. — Хандон, значит, не тут. — Шиён выходит к костру из ёлочного прикрытия с малой ухмылкой, откинув капюшон назад. Не то чтобы в ней не оставалось чего-то человечного, но она действует по своим принципам, принципам матери. И всё. Но её кладовая потресканных скелетов трясётся в наслаждении от мучений других людей, пусть эти и желали ей добра, растили. Её любовь не похожа на обычность, но она хочет её показать, даже если им это и не понравится. Их последний свежий обрыв с оплетающими вьюнами скалу ждёт не так далеко, в ста мерных шагах от дома старшей ведьмы — Минджи. Сперва последние облака с запахом рыжей эшшольции размазываются по поверхности шуршащей травы. В тёмную ночь костров, любви, папоротников и новолунных чудес не бывает дождей и тумана. Приглаженная трава со следами останется до следующих раскатов грома после стоящей жары. Засохшие пятна крови, новые от вытаскивания стрелы, которые быстро сошли с заживляющим эффектом яда, что сам остаётся и губит тело, пыльные пятна на одежде от волочения сменятся на тяжёлую мокрую губку, прибивающую ко дну камнем. Правда, может, и жаль такое красивое платье, сшитое руками Хандон, с цветочной прошивкой. Больше стоит пожалеть отпустить на дно перстень Гахён, содержащий кусочек ярко-красного родохрозита. У неё уже не такого оттенка губы — алая помада смазана и неровно выходит за приподнятые уголки губ. Шиён догадывается даже кем, пусть и из-за ракурса не было это заметно. Для неё грех любить двух девушек, одна из которых сестра, другая — убийца. А она ещё дитя. Перед прощанием Шиён по традиции забирает тот драгоценный камень, хранящий сердце в покое и часть энергии в нём. — Ведьмы превращаются в духов, а влюблённые ведьмы — в свет, разгоняющий тьму нашего озера, мама. Прими его. За новым прорезанием руки с кольцом ногтями, стекают четыре, будто винные, капли. На дне разжёгся новый светильник, разбившись об плотность воды с высоты обрыва. Черёд следующей — старшей сестры. Но скорость доношения жертвенника до священному месту чуть изменилась. Из леска меж домами Гахён и Боры виднелся слабый свет, но ярко видимый в ночи, пока луну прикрыли пленные земной плёнкой облака. Тяжёлые сапоги Шиён двигалась по ветру, как и они, бесшумно к свету на другой стороне. Чуть он стал желтее и послышались хрустящие еловые иголки под ногами Донни. Её взгляд на пустую поляну с поднявшимся костром до уровня солнечного был растерян, а в отражении зрачков никого, лишь деревья, домики и большой разгоревшийся костёр, за которым не видно ничего, но находится Юбин с высохшей слезой и нарастающим ритмом сердца по мере окончания действия снотворного. Хандон решает проверить их с девочками дома и двигается с места, отчищая с собственного платья, тоже цветочного как у Гахён, но с её любимой магнолией, попавшую листву деревьев. Ей так идут летние платья. Заглядывая в окна с удивлением, никого не находит, поэтому обернувшись ступает в направлении к озеру, рассматривая верхушки недалеко стоящих елей. За ними то место, о котором ей говорили Бинни и Гахён, лучшее место по дну для купаний вместе. Никто не видит. Особенно их главная — Шиён. «Может, они у неё, раз свет зажжён.» За тяжёлым выдохом и мыслями о прекрасном Хандон давится воздухом и кашляет горечью на землю. Мысли в миг сменяются на чернильное месиво. Стоит чиркнуть спичкой, и оно загорится ярче этого костра, Хандон уже начинает гореть от вида: зелёные ветви для их большого венка, лежащая замертво без движений её любимая мастерица и рядом с ней лужа крови, в которой частично и она сама. От шока воротит и хочется откашлять то ли зудящей алой смолой в горле, то ли вырвать безумно врущие и кричащие глаза. — Этого не может же быть! — Сердце срывается на бесполезный крик в глуши и подступившие слёзы с морской водой. Тело сгибается к бушующей магме под коркой и слабеет, как и руки, судорожно держащие зверобой. Они хотели сегодня скрепить свои узы зверобоя на священном обрыве до прихода других, встретившись у костра. Нарушение клятвы любви — преступление, карающееся гневом богини. Хандон опоздала. Её состояние сейчас лишь облегчит смерть за ними. Шиён ей в этом поможет, усыпив тем же снотворным. Снова разбился пузырёк. Иностранке осталось лишь считать секунды до смерти. \\\ Шиён, скоро дотащив цепями и Юбин, прокатывает действия в который раз, как округлённый камень под подошвой по твёрдому куску земли, собравшей в себя уже пустую крепкую горную породу. Её синий малахит редок и стар, пусть и отполирован в прошлом столетии. Красиво блестит на свету, и оправа самого камня драгоценна. Шиён не жаль прокалывать руку ещё раз болезненно ногтями для заклинания. Слышит бурное дыхание, когда наклоняясь срывает брошь с лацкана пиджака. Ей надо поскорее заканчивать. Эта троица на священном обрыве должна быть ещё жива, в воде — мертва. Иначе придётся душить, наступив низким каблуком на горло. Проедая рану в ладони глубже Шиён пускает Юбин со скалы в спокойные волны, подальше от бушующей и полной грехов жизни. И главным десертом на последок остаётся… — Убийца. — Шиён уверенным шагом движется к весёлому солнечному костру, ломая с громким хрустом ветви, попавшиеся на пути. Для платья с магнолиями приглаженная дорожка от огня до обрыва, как примятые лепестки синих роз, пух, грозящий превратиться в реку со скорым течением до водного карьера за деяния прошлого времени. Оставив наконец тело в покое и ноющие ноги Хандон, к которым были привязаны цепи, Шиён любуется не загромождённой облаками полной луной. Белая, как обычно, как и волосы иностранки. Пульсирует светом, когда сердце Хандон ещё томится вне воли. Браслет с сахарным кварцитом на её руке взял в себя большее время полировки. — Отец тогда так устал его делать. — Шиён вспоминает, как в детстве таскала с матерью найденные камни из тележки в мастерскую. Когда-то тут ходила группа людей, не желающих причинять вред природе, они долго блуждали в кирками и лопатами, не применяя их в дело. Эти каменщики — первые масоны. Они изучали тайные документы, в одном из них было упоминание энергетических артефактов с большой силой. Их группа нашла камни, но не знала, как их применить без колдовства, поэтому, отчаявшись, они сбросили их под большое дерево на горе других, простых камней. Но их семья не знала об этом тайном обществе, поэтому было решено считать то дерево священным и вечным за подарок ведьмам в виде драгоценных камней. Оно ещё растёт на другой стороне озера. Шиён оглядывает в последний раз запястье Хандон перед сбросом тела. Пульс ещё пробивается, как и у Юбин. Её это вряд ли волновало. Причина иная — обжигающая метка убийцы из поселений юга. Шиён заметила ещё давно сроднившуюся повязку с рукой Хандон, она покрывала ужасное клеймо, но одной ночью шиёновы глаза узрели свет на неприкрытом запястье во время сна Донни. Было полезно читать мамины книги о ведьмах с юга. Так же, как и долго стоять перед окнами девушки, — она делала, делает такое не впервые. Хандон — ведьма любви. Неудивительно, если в её истории проявятся привороты, зелья влюблённости, заработок на этом, и так оно и есть. Ведьма приворожила одну девушку несколько лет тому назад, правда, её жизнь как началась счастливо благодаря этому, так и закончилась. Дом Хандон находился на невысокой горе, почти полностью окружённой рекой, ночью та девушка, решившись явиться на свидание, не предугадала течения и умерла где-то в конце реки, перебитая ветвями толстых деревьев в болоте. С тех пор рука Хандон ноет в области метки и та сверкает пуще лавы, ведь из-за её чар погибла душа в болоте, и после этого она в бегах. Скрылась севернее в тихом месте, где её не достанут. Но Шиён знает об этом грехе. Значит, пришло наказание. Верховная отправляет ту к своим сёстрам, завершая их ритуал по вечному воссоединению и любви, закинув сверху на звенящую от шести капель крови воду зверобой. Будто Шиён аккуратно вливает душу каждой в небольшую стеклянную бутылку, перемешивая их цветные спектры, благовония, голоса, но при этом их личности остаются неизменны и не пересечены иными жизненными линиями. Они стали чисты. Чисты, как пепельные облака выше. Чисты, как новая белая заря для тёмной ведьмы с белыми волосами.