Тьма и звёзды

Сил противиться было всё меньше, а Мелькор был жесток. Он был спокоен, окутан мраком и холодом. За окном тёмной цитадели бушевала зима, здесь же в покоях уютно горел огонь. Тёмный вала разглядывал руки светлого, приходя в раздражение. Его острого ума не хватало на то, чтобы понять, чем нанесены эти раны. Это были как будто укусы, но какой-то странной формы. То ли скобками, то ли крючком выдирали мясо. Часть плоти отсутствовала, обнажая кости, но кровь почти не шла. — Твои руки бесполезны теперь, — отстранёно заметил Мелькор. Манвэ отпрянул и спрятал их за спину, а потом всё же выпрямился, глянул на брата с вызовом (на самом деле затравленно и жалко) и протянул руки вперёд, на стол, ожидая удара. Но его не последовало. Мелькор медленно уничтожал разъедающий раны паучий яд, чему способствовал целебный настой. Процесс казался светлому изощренной пыткой, и он часто вскрикивал, хотя никогда раньше не согласился бы обнажить перед братом собственную слабость. — Это правильно, — тёмный вала пропитал кусочек ткани настоем и приложил к ране, очищая её. — Кричи и станет легче. Лечение, увы, продолжалось долго, поскольку пауки терзали не одни только кисти рук, а изранили всё его тело. Манвэ казалось, что их острые когти всё ещё терзают его, и бессознательно рвался так, что его не удержал бы никто, кроме, может, Тулкаса и самого Мелькора, который с редким терпением продолжал. Доходило до того, что само появление Мелькора вызывало у Манвэ рефлекторные спазмы. Его выворачивало от боли, и он отворачивался со смущением. Мелькор же оставался бесстрастен. Наверное, ему стоило быть добрее и ласковее — но изображать нежность Мелькор не умел, хоть и считался отцом всякой лжи. Однажды он пожаловался Варде: — Мне кажется, я только вызываю у него страх вместо того, чтобы исцелять. Да, тело его оправится. Но разум? Ему нужна ты и твоя доброта. А я, похоже, разучился лгать и притворяться. — Что ж, я не стану отказывать ему в милости. Мне и в самом деле безмерно жаль, — кивнула Элентари. Её объятия на время успокоили Манвэ, и при ней он не чувствовал постоянной опасности, как было в случае с Мелькором. Но кошмары так и не исчезли. И даже Варда не смогла справиться с истерикой. Манвэ бился в её руках, пытался содрать повязки, призывал не пачкаться об него, растравлял раны и пачкал кровью постель. — Так! Что тут происходит? — Мелькор вышел из спальни. Не зря же он выделил ему покои, смежные с их собственными. Услышав окрик, Манвэ сжался, закрывая голову руками. — Отвечай! — Она… Она… Снова их ест, — и он попытался дотянуться до ран на спине, расцарапывая их. — Кто она? — резко спросил Мелькор. — Унголианта, — и Манвэ умолк, опустив голову. Сил на продолжение у него не осталось. В миг ясного сознания он спросил себя: в сущности, что он бьётся-то? Для того чтобы сходить с ума от боли и одиночества? Чтобы просыпаться в мокром белье? Чтобы тяготить Мелькора, как он сам тяготился им когда-то? Не сказать, что он не хотел жить, хотел и даже очень, но сейчас он хотел тепла и покоя, а ещё — немного сочувствия. Странно, ведь и Мелькор тогда (теперь казалось, что очень давно) хотел того же, но Манвэ хотел показать свою принципиальность. А теперь он наказан. Манвэ обнял себя тонкими руками, прикрыл глаза и, вытянувшись, замер, но всё же задрожал и выглядел так жалко, что старший брат, взглянув на него, вздохнул. Неизвестно, о чём он подумал, но аккуратно натянул одеяло на брата и тихо сказал: — Тебе стоит немного отдохнуть, твой сон буду беречь я, — и он остался, даже слегка обнял светлого вызывая безудержные слёзы и стоны. Что будет дальше с братом? Признаться, Мелькор рассчитывал сперва, что совсем ничего не почувствует по этому поводу. Он рассчитывал даже позлорадствовать, но теперь, страшно сказать, испытывал сожаление. Искреннее и потому его самого поразившее. Он почувствовал себя на Месте Манвэ, который когда-то свысока посматривал на то, до чего довел себя его старший брат. "Но у Манвэ было оправдание — ты ведь сам был виновником собственных бед, — сказал себе Мелькор. — Ты и твоя самонадеянность. Твоя злость, твоя зависть, твоя необузданная жажда всё разрушать, вторгаться во всё, что остальные объявят своим святая святых... А твой брат оказался повержен лишь потому, что рассчитывал на честный бой, но не получил его". И ему оставалось только печально покачать головой — точь-в-точь как Манвэ когда-то. И он тоже испытал искреннее сожаление. Неслышно подошла Варда — он взял её руку в свою и прижал к губам. Странно, но сожаления по поводу брата утихомирили его обычную необузданную страсть, чего не бывало никогда. — Его лечат, но требуется ли ему постоянно звучащая песнь исцеления? Мне кажется, она его лишь терзает. Мелькор кивнул. Да, долгий покой и никаких мучивших чужих взглядов. — Мы с тобой должны навестить его, мелиссэ, — кивнул Варде он и обнял её. — Один твой свет способен исцелить любого. Он вспомнит все светлое, что было связано с тобой. Я уйду, если потребуется. Варда стиснула его сильную ладонь своей, прохладной и мягкой. — Надеюсь, что нет. Быть может, брат хоть ненадолго придет в себя и скажет, что ему что-нибудь нужно? К своему ужасу, Мелькор осознавал, что становится... заботливым? Ему было немного стыдно. Не по его ли вине Манвэ лишился всего? Супруги, здоровья, своей короны... нет, последнюю он ему вернет, едва Саурон восстановит всё как было прежде. Или стоит отдать её Аулэ и его мастеровым? Да, так определенно будет лучше. И, отправив нескольких крылатых майар со своим поручением по поводу новой короны и приказав вставить в ней побольше сияющих кристаллов, как понравилось бы ему самому, Мелькор вернулся. В палатах исцеления сквозь окна сияло солнце, бросая золотистые тени на пол. Младший брат лежал в ореоле его лучей, и оно заставляло его светлые волосы сиять. Он был погружен в дремоту, но сон, очевидно, был тяжелый, и Манвэ часто ворочался, иногда издавая слабый стон. Посторонний шум пробудил его ото сна и заставил приоткрыть узкие слезящиеся глаза, но сам он эту тонкую грань между сном и явью не осознал. Он увидел, кто к нему входит брат, как обычно, с мрачным челом, на котором залегли глубокие шрамы, и молча смотрит на него. Манвэ молча следил за ним, чувствуя только, как сильно бьется сердце. Сейчас он откроет рот — и, конечно, ничего хорошего в свой адрес Манвэ не услышит. Одни издевательства. Мелькор напомнит ему, что сам когда-то был пленником здесь, что его держали на цепи, и сам укажет Манвэ на новое место. Он поднялся со своего ложа, подходя к высокому проему окна, и лишь позже вспомнил, что крыльев больше нет. Его ничто не удержит в воздухе. Он так ослаб, что едва ли сможет призвать даже самый маленький ветер. Меж тем старший брат явно был недоволен. — Зачем ты встал? Он приближался, к ужасу Манвэ. Тени сгустились за спиной Мелькора. Шевеление теней этих теней живо напомнило Манвэ, как Унголианта медленно ела его крылья заживо, как это было больно, а её мохнатые лапки растравляли раны. Сердце зашлось и он почувствовал влагу между ног и уже от отчаяния попытался зажать всё рукой. Моча текла сквозь пальцы, светлая ткань белья стремительно темнела, а он не мог с собой совладать. Только с ужасом смотрел на Варду и представлял, что бы он сам сказал Мелькору в такой ситуации. Сперва стало горячо, а потом почти сразу — холодно, а потом послышался голос. — Купальню и лекаря в мои покои, — тёмный владыка подошёл к Манвэ, осторожно взял его за плечо и спросил, — ты зачем встал? Пойдём обратно. Вот так вот просто: ни насмешек, ни презрения. Манвэ ощутил, как бережно, но сильно берет его под руку Мелькор и как ведет его за собой: сопротивляться он не смел и медленно ковылял рядом. Потом взглянул в лицо: — Ты меня испугался? Правда, Манвэ? Я лишь хочу помочь. Ты многое потерял, но силы вернутся. И твое могущество. И тогда я удалюсь прочь из твоего дворца. А пока ты болен, кто-то должен принимать решения и заведовать твоими пернатыми слугами, хотя, должен признать, что тот пернатый, которого зовут Эонвэ, кажется прямо-таки несгибаемым и смотрит на меня с редким презрением и говорит, что будет подчиняться одному тебе. Манвэ не выслушал и половины этой пространной речи. Когда приступ ужаса прошел, он сразу сменился тупым сонным безразличием. Приятная теплая вода омывала его, свежий запах чистых одежд порадовал. пусть и неосознанно. Он задремал прямо на руках у брата. Мелькору осталось только помочь ему добраться до постели вновь. Переодевая его, он бросил взгляд на спину брата: от крыльев мало что осталось, и если бы он мог, то наколдовал бы ему все перышки обратно. Манвэ в ужасе замирал, стоило Мелькору дотронуться до него. Скоро сон овладел им надолго, а новое пробуждение не принесло ничего, кроме очередных терзаний. Он вспомнил, что видел брата: какой царственностью веяло от движений Мелькора! Как прекрасна была Варда подле него, звездный свет, что озарял тьму и становился ещё ярче на ее фоне! Недаром Мелькор был сотворен первым и сильнейшим. Им всегда надлежало покоряться ему. Ведь сквозь все эти годы, столетия и эпохи с ним оставалось одна-единственная уверенность — в том, что он узурпировал власть старшего брата. Он отнял у него титул Короля Арды, отнял ту, кого Мелькор любил, склонил её к себе рассудительными речами и своим благоразумием. Но любовь его всегда была слабее страсти Мелькора, она была тихой и прохладной. Неудивительно, что стоило им двоим встретиться вновь — и Варда осознала своё предназначение, и покинула. Некогда эта валиэ принадлежала ему душой и телом, и оттого было ещё больнее. Теперь всё стало так, как было задумано Эру. А значит, ему, Манвэ, надлежит уйти туда, куда он заточал Мелькора — за Грань Мира. Он встал, превозмогая слабость. Ноги не держали, и ему пришлось намертво вцепиться пальцами в каменный подоконник. Внизу расстилалось безбрежное поле — кое-где облака расступались, давая ему обозреть бескрайние поля Амана, его леса и горы. Где-то там, на самом краю земель, были ворота, что вели за Грань Мира. "Нет, в одиночку мне туда сейчас не добраться", — подумал он и поднялся, собираясь лечь обратно. Голова кружилась. Силы стремительно покидали его, и он едва не упал вниз. Стремительно преодолев покои одним прыжком, Мелькор оказался подле него, успевая в последний миг схватить его и оттащить назад. — Прости, — прошептал Манвэ. — Я должен уйти. Мелькор посмотрел неодобрительно и покачал головой. — Нет! Вовсе нет, — но брат не желал его слушать. Рука Манвэ дотронулась его ладони. Сил произнести что-либо у него не было. Сейчас брат сам скажет, что давно хотел его заточить. Ему надлежит скрыться в темнице, потому что так будет лучше всем. Или будет пытать вслед за тем огненным майа, чтобы услышать его крики? Манвэ видел написанное на лице Мелькора напряженное размышление и решил, что тот выбирает самую страшную среди множества видов пыток. — Ты вынуждаешь меня сделать не лучший выбор, но единственно правильный. Я хочу, чтобы ты остался жить и не позволю тебе развоплотиться. Твой дух настолько ослаб, что может не сотворить себе новое вместилище, а мне этого не хотелось бы. Мне не хотелось бы приковывать тебя. А потому прекрати свои попытки подняться, пока не излечишься и не окрепнешь. Мелькор осторожно пожал его руку. Манвэ глянул на него с грустью. Так и есть. Сперва оковы, затем пытки. Потом смерть — и хорошо, если бескровная и безболезненная. — Отпусти меня, — с грустью попросил Манвэ. — Раньше я взлетел бы, а теперь упаду вниз, как камень. Ты же сам будешь этому рад! Что тебе стоит, Мэлько? Просто взять и отвернуться один раз. Мелькор отрицательно покачал головой. Взор его стал ещё более суровым. Но ему всё же пришлось приковать Манвэ к кровати. Тот, шатаясь и падая, вглядываясь куда в пространство, пытался уйти. Ноги его не держали. Сначала старший брат раз за разом холодно подхватывал его под локоть и водворял в покои, командуя целителям, чтобы те получше заботились о нём, а потом не выдержал. Тонкая мифриловая цепь приковала его к кровати. Браслет был подбит бархатом, был свободен и не давил, но длина цепи была такова, что дальше балкона своих покоев Манвэ не ушёл бы. Когда Манвэ очнулся снова и понял что прикован, то, как ни удивительно, успокоился. Для него это было правильно. Этого он ждал. Послышалась уверенная поступь Мелькора и он закрыл лицо ладонями и задрожал. Несколько уцелевших косточек крыльев болезненно задёргались, и он не удержался от слёз. Во взоре Мелькора читалось искреннее сожаление, но Манвэ его не видел. Он почувствовал только, как брат тяжело опустился рядом. — Отчего ты так непримирим, Манвэ? Чего тебе не хватает? — вот только в голосе не было ложно-сочувствующих интонаций. Моргот не знал, как ему быть, но отчаяние и стыд брата чувствовал. Истолковал он их по-своему. — Тебе жалко утраченных крыльев? — обломки в окровавленной ране снова задёргались. — О, это, конечно, утрата, но думаю, мои целители помогут тебе. Вырастят новые. Вместо ответа Манвэ потряс головой. — Хорошо, ты прав. Может, и не получится. Гортхаур! — майа не замедлил явиться на зов. — Вот испытание твоему мастерству, если не получится вылечить раны, сделай крылья. Сильные, прочные и белее света звёзд. Глаза майа полыхнули пламенем, такой вызов был ему по душе. — Я сделаю их в любом случае! И в означенный день он поднес их ему, что произошло быстрее, чем Манвэ ожидал, потому что выздоравливал он очень и очень медленно, и скорее телом, чем разумом. Крылья были прекрасны: они были сотворены из каменного и стеклянного волокна, прочного, но такого же невесомого, как настоящие перья. Они блестели и отливали жемчужным белым цветом, сверкая на солнце. Манвэ осторожно погладил их. — Это не последний дар майа Саурона, но я надеюсь, что он тебе понравится. Хочешь надеть их? Манвэ улыбнулся и покачал отрицательно головой. — Они прекрасны, Мэлько. Мелькор глянул на него острым быстрым взглядом. — Жаль только, что не твои собственные. Да? Манвэ кивнул. Его большие светлые глаза блестели от слез. — Но тебе незачем печалиться. Твои крылья еще отрастут. А эти — временные. — А если нет, Мэлько? Вместо ответа темный вала приказал принести два зеркала и, поставив одно перед Манвэ, а другое позади него, хотел продемонстрировать ему его собственную спину. Манвэ в ужасе пискнул и закрыл себе глаза ладонями. — Только посмотри, Манвэ. Открой глаза. Пальцы Мелькора прошлись по его спине. И Манвэ открыл глаза и недовольно дернул худыми лопатками хотя бы для того, чтобы брат убрал свои руки. А потом невольно ощутил касание чего-то мягкого. Он уверен был, что несносный Мелькор решил-таки примерить ему искусственные крылья, а потому открыл глаза, всмотрелся в отражение... и замер. Там, где видны были раньше одни остовы прежних крыльев, пробивались новые перышки, маленькие, белые, похожие на пух. Крылья с ними казались до смешного пушистыми и коротенькими. Правда, всего одна пара, а не три, как было раньше, но все равно! Манвэ чувствовал, что улыбка поневоле тронула его тонкие губы. — Паховые крылышки тоже скоро отрастут, я уверен, — убежденно сказал Мелькор и сделал попытку задрать на нем длинное одеяние, чтобы проверить, но Манвэ поспешно закрылся. — Да-да, конечно, проверим. Как-нибудь потом. Позже, — и он неловко отвернулся, а когда Мелькор ушел, сам приподнял край белой рубашки и долго и с восторгом поглаживал их, тренируясь снова взмахивать ими, складывать и распускать.

***

Понемногу жизнь возвращалась в прежнее русло. Манвэ принимал майар, лежа в постели, пока оставался слаб, а потом в один прекрасный день обнаружил, что его огромные чертоги на вершине Таникветиль пусты. И трон Короля Арды пуст. Ему ничего не оставалось, кроме как занять его вновь — уже в одиночку. Аулэ и Саурон, бросая один на другого косые взгляды. вместе поднесли ему новую корону, блистающую и переливающуюся, как все фонтаны Тириона разом. Яркие разноцветные блики преломлялись в гранях крупных кристаллов, и Манвэ чувствовал себя в ней прекраснее, чем прежде: разве что коротковатые пока что крылышки смотрелись не так величественно, чтобы быть ей под стать. "Что ж, если подумать, я и не любил, когда они волочились за мной по полу", — утешал себя он. Конечно, терзало его одиночество. Страшно сказать, он скучал не только по покинувшей его супруге, но и по уведшему её брату. И даже жалел, что они не остались жить тут все вместе. Потом он хмурился, убеждал себя, что это было бы не совсем пристойно... Потом решился написать им письмо и отправить его Варде и Мелькору, где бы они ни были. Ему подумалось, что Мелькор наверняка построил себе где-нибудь на краю Эндорэ мрачную подземную крепость, куда не падает ни один луч света, но он ошибался. Здесь не было высоких чертогов. Мелькор, конечно, ценил уют тьмы, и Варда постепенно привыкла к нему, наверное от того, что мрак был цвета красивых сумерек, а потолок, казалось, украшали звёзды и туманности. Моргот не любил утренний свет, но по его приказу было отстроено несколько площадок и разбиты сады, где любимая могла встречать рассветы. Были в цитадели и светлые слуги и воины. Саурон, последовавший за своим повелителем, был удивлен, замечая каждый день свет любви между этими двумя. Сейчас в обители Мелькора и Варды слуги подавали еду. Здесь, как правило, не было общих пиров. Каждый ел что хотел и когда хотел. Стол был накрыт на четверых: вино, сырое и поджаренное мясо, фрукты, хлеб и мороженое. Саурон почтительно дождался, когда Варда и Мелькор сядут на места. — А для кого четвёртый прибор? С нами будет гость? — Можно и так сказать, — Мелькор удалился, но вскоре вернулся. После него темный чертог осветился сиянием дня, и видна стала высокая тень с крыльями за спиной. Манвэ предусмотрительно поднял их повыше, чтобы не задевать кончиками пол, который показался ему покрытым антрацитовой пылью. Он сел за стол подле Варды и из груди его вырвался тяжкий вздох. — Поешь с нами, прошу. — Я не… Я… — Прошу, — повторил вслед за Вардой Мелькор. — Почему так? — Манвэ почти никогда не задавал вопросов, но тут спросил. — Я не понимаю, объяснись? — Мелькор даже не оторвался от бумаг. — Ты заботился обо мне, точно тебе не было всё равно, ты даже… — тут голос сорвался на истеричные рыдания, — не ревнуешь её. Почему? Мелькор оторвался от дел и плавно прошёл к нему. — Если я скажу, тебе не понравится ответ. А он простой. Я тебя не боюсь. Вот ты думаешь, что я не считаю тебя своей ровней? А это не так. Мы разные! Ты свет, я тьма, а она — звёзды и они нужны всем! — Но я… — Хотел видеть меня сломленным? Не отрицай, хотел. Но это с тобой, навсегда с тобой. И я думаю, мы в расчете. Мелькор ободряюще погладил Манвэ по спине, но там, где видны были раньше одни острые лопатки, теперь сплошь были перья, и Манвэ недовольно отодвинулся от него, слегка встопорщив их. — Не злись, — примирительно сказал Мелькор. — Будешь сырое мясо? — Мэлько! — укоризненно прошептала Варда. — Прости. Просто твои орлы его клюют, вот я и подумал, что привычку они переняли у тебя, так что... — Мэлько! — Хорошо. Может быть, мороженое? — Что это? Манвэ нахмурился, глядя на поднесенное ему на блюде лакомство. Принюхался: пахло ванилью и ощутимо веяло холодом. — Да это же просто кусок снега! — возмутился он. — Вот и нет. Попробуй, — Мелькор, отделив ложечкой небольшую часть, протянул ему. Манвэ продолжал настороженно принюхиваться и присматриваться. Кристаллы таяли на глазах, превращаясь в белые капли. — Ешь быстрее, Манвэ, — не выдержала Варда. — Сейчас потечет! — Что ж, твоим словам я могу доверять, — пробормотал он и, высунув кончик языка, аккуратно лизнул его. И, как ни странно, сквозь колючий привкус льда ощутил нечто очень сладкое. Не уверенный в том, понравилось ли ему, он снова приоткрыл свой маленький птичий рот, чтобы распробовать лакомство получше, и собирался заглотить его полностью — но последняя капля растаявшего мороженого сорвалась с его губ на руку Мелькору. Не собираясь выслушивать очередной укоризненный окрик Варды, Манвэ склонился и поспешно подобрал её языком. — Понравилось? Я могу покормить тебя с рук, если тебе так будет удобнее клевать. — Манвэ и Мэлько! — в третий раз послышался укоризненный шепот Варды.