Тьма и звёзды

Сперва обжигающая боль затмевала все, но скоро Манвэ удалось разогнать тьму и отродья Унголианты последней яркой вспышкой, порожденной его фэар. Боль утихала, пульсируя, и он начал медленно осознавать, что происходит вокруг; но его казнь вовсе не прекратилась. Холод достаточно скоро сковал его. Холод и слабость вдвоем довершили его падение. Манвэ больше не мог восстанавливать плоть и кричал от боли и ужаса, когда очередной паук приходил к нему и с хрустом отъедал кусочек крыльев. Эта мука была бесконечной, а затем пришла очередь ног. Твари дёргали куски плоти, насыщались и уходили, а он смотрел невидящими глазами ввысь, на мутное больное солнце. Время слилось в сплошную пелену боли и слёз отчаяния, и она казалась бесконечной. Она настолько въелась в сознание Манвэ, что он страдал от нее еще долго после — просто потому, что запомнил её. Она опутала его сознание, как паук — паутиной, и не желала отпускать. Потому и невозможно было разобрать, когда пытки и мучения разом прекратились. Он понял лишь то, что сверху метнулась к нему огненная рассекающая воздух молния — бич балрога — а потом его потащили ввысь. Конечно, спасение не было случайностью. Саурон долго взирал на агонию врага своего повелителя, и ему не удавалось сохранить бесстрастность. Он наслаждался страданиями, а когда понял, что обессиленное тело не реагирует на них, не испугался, но несколько потревожился — ведь ему хотелось растянуть муки Манвэ надолго, и столь быстрая смерть Сулимо в планы не входила. Потому и прозвучал приказ, отданный одному из огненных демонов: «Подними ко мне эту падаль!» — и когда Манвэ бросили ему под ноги, Гортхаур хотел вновь ощутить свой триумф и злорадство, но вместо этого истерзанное тело не вызывало ничего, кроме отвращения. Его губы надменно скривились. Он коротко бросил: — Не ожидал, что всемогущий Король Арды окажется так слаб. В подземелья его, — и вышел. Но облик Манвэ врезался в его память хорошо. Тело, которое едва могло восстановиться, в котором дух удерживался чудом, обломанные крылья, от которых оставались одни остовы маховых перьев, жалко трепетали. И Саурону показалось, что зрелище это весьма порадовало бы его повелителя. Ему оставалось лишь отыскать Моргота и поразмыслить, как преподнести ему свою добычу. Быть может, было бы красиво, если бы орла Манвэ кинула под ноги ему летучая мышь? Но Саурон не хотел делиться славой и заслугами, и тем более — представать в зверином облике сам. Потому он спустился вниз и велел оркам принести сорванный с Манвэ серебряный венец и самолично перековал его в грубый ошейник: ему показалось, что это весьма остроумно, а главное — эти ошейник и цепь станут достойным ответом на мучения его владыки. Затем Саурон облачился в лучшие и самые богатые свои одежды, отделанные пурпуром и золотом, и поднялся наверх, глядя в темневшее низко нависшее над Мордором небо и взывая к Мелькору. Но небо оставалось глухим и безмолвным, и ни одна звезда не бросала на землю свет сквозь черные тучи. Тогда Саурон устремился вниз вновь, чтобы достать Манвэ из подземелья и привести замысел в исполнение; если он не мог встретиться с хозяином прямо сейчас, то по крайней мере рассчитывал хорошенько помучить Манвэ. Но тот так и не пришел в себя и даже не ощутил, что на его шее болтается его прежняя корона, что весьма разозлила Саурона, недаром прозванного жестоким, и он поволок его за собой на этой длинной цепи, чтобы снова бросить добычу паукам в черную пропасть, где обитала Унголианта. Обессиленное тело упало вниз, чтобы стать добычей тьмы. Жаль, но посреди ночи увидеть его продолжающуюся агонию было невозможно; вдобавок Саурон ощутил, что пауки дергают цепь. Вообразив, что сейчас эти отродья сожрут его драгоценную добычу, от дернул цепь к себе. Ошейник впился в горло Манвэ, почти придушив его, и искалеченное тело взмыло ввысь. Сразу несколько пауков вцепились в него, не желая отдавать добычу. Они хватали его острыми лапами как попало. Одна из них попала под колено, разрывая связки, другая попыталась уцепиться за то место, где было больше плоти. В итоге на пояснице и ягодице осталась глубокая рана, а лапа последнего паука соскользнула, рассекла кожу на копчике и прошлась вдоль спины, проходясь по обнаженному телу и грубо цепляясь за него острым краем. Паук повис на нём, но на краю пропасти режущий удар лишил его лапы. Всё, что осталось, резко сжалось, раня Манвэ ещё больше. Над ним возвышался Саурон. — Ты думал, я позволю тебе умереть? Нет, ты будешь страдать вечность. Скоро он оказался прикован к любимому креслу Саурона, ведь теперь его свет не приносил боли мучителю. И верный и мстительный слуга Моргота сам с удовольствием истязал его, наслаждаясь криками боли. Для Манвэ боль давно слилась в один кровавый водоворот — он привык к нему и оставался почти безразличен; крики боли он исторгал механически, словно сам дивясь им. Но Саурону они напоминали прекрасную песнь, потому что были приятны его ушам, и он продолжал, иногда восстанавливая фана Манвэ ровно настолько, чтобы у того достало сил выносить страдания дальше. Продолжалось бы это вечность, если бы, взывая очередной раз к Мелькору, он услышал отклик. То был не ответ, не посланная повелителем весть — скорее сигнал, показывающий, что Мелькор его услышал. Саурон оторвался от пыток и, бросив Манвэ одного, вышел, снова смотря на небо. Его не оставляло ощущение того, что повелитель взирает на него с небес — отчасти так и было. Мелькор услышал его зов и вспомнил верного вассала. — Я лечу к вам, Повелитель, — одними губами шептал майа, смотря на небо Мордора, на котором впервые за сотни лет облака расступились, оставляя за собой чистое ночное небо с россыпями мелких далеких звезд. — Направляйся туда, где на западе светит звезда. Саурон хоть и весьма подивился тому, что повелитель до сих пор обитает в обители светлых, в облике бесплотного духа направился туда, удерживая Манвэ при себе. Вдалеке он увидел прекрасный небесный чертог, увенчанный звездами — там ныне пребывали вала Мелькор и валиэ Варда. Лик Мелькора показался иным — будто бы пропитанным звездным светом. Мелькор улыбался ему, и когда он смотрел на Варду, в глазах его были видны отблески её света; но глубже, изнутри, их освещала его любовь к ней. Саурон низко поклонился, до поры скрывая, с чем он сюда пожаловал. — Владыка, вы обрели прежнее могущество и силу, и мне отрадно видеть вас. Я явился сюда, чтобы поднести вам дар, который немало обрадует вас. Я поймал вашего мучителя, и когда он открыл мне, как обращались с вами за Гранью Мира и здесь, на вершине Таникветиль, не мог сдержать гнева. Вот он, вала Манвэ, и отныне он — ваш раб, — и он поднес Мелькору цепь, а затем откинул полог своего широкого спускающегося на пол плаща, который до поры укрывал худое безжизненное тело Манвэ, который цеплялся за него, прося пощады. Крик его был беззвучен, но весь облик молил о милосердии. Мелькор нахмурился, но не проявил ни доли того злорадства, которого Саурон ожидал. — Что ж, самонадеянность моего брата привела к закономерному, хоть и прискорбному исходу. Впрочем, я не птицелов, мне ни к чему голубь со сломанными крыльями, и я не нуждаюсь в том, чтобы таскать за собой птицу на цепочке в доказательство своей власти здесь. Саурон холодно взирал на то, как владыка подходит к своему новоприобретённому рабу. Сам Саурон не видел в том непривычного, ведь обычно ему служили все — и орки, и люди. Но Мелькор, похоже, заводить рабов считал уделом слабых, хотя, возможно, сказывалось влияние Варды. Он осматривал Манвэ и сам будто бы не верил в увиденное. Пленник заскулил и закрылся окровавленными руками. Стали видны раны до костей, стёртые до мяса колени, ладони и ступни. Чем и как это сделали, Мелькору даже было трудно предположить. Тень, падавшая от возвышавшегося над ним брата, накрыла Манвэ и он даже не мог пошевелиться от ужаса. С такой мощью он не смог бы совладать даже в полных силах. По ногам потекло и он понял, что обмочился от страха. Снова..... Если он и ждал от Мелькора презрения, то тот не выказал его. Лицо его брата осталось бесстрастным, он подошёл к нему и взялся за край цепи. Пленник рванулся, цепь натянулась и острые шипы впились в натёртую окровавленную шею. — Не надо дёргаться, — голос был спокоен, — я уберу его. Не трясись. — Владыка, — Саурон не понимал, почему Мелькор не презирает его и не оттолкнет брезгливо от себя, — но он же выбросил вас за грань. Это из-за него у вас шрамы. — Да, и он мой брат. — Но вы же были ослеплены, и не видели ничего! И ваши раны горели расплавленным огнём! — Да, и он мой брат, — уже с нажимом произнёс Мелькор, а майа Саурон, прозванный Жестоким, всё ещё не понимал. — Вы… Простите что напоминаю, но говорят они кормили вас с рук, будто бы вы зверь! И даже на своих светлых праздниках вы ползали перед ними и унижались… Манвэ слушал и дрожал всё больше, вспоминая то время, когда Мелькор был в его власти. — Да! Но он мой брат! Мелькор присел на корточки, заглядывая в широко распахнутые от ужаса глаза. Его рука легла на основание цепи, и на секунду Мелькор представил, как металл разрушается, покрываясь ржавчиной и истончаясь со временем. Замок лопнул, но звенья цепи были склеены с повреждённой кожей. Снять ошейник, не вызвав кровотечения, было невозможным. Мелькор вздохнул и попытался поднять Манвэ. Тот отползал на коленях. — Ты не собака, — но в голосе не было и следа сочувствия. Просто констатация факта. — Гортхаур, помоги. Саурон поклонился и встал с левой стороны от пленника, Мелькор перехватил его справа. Манвэ не мог стоять и беспомощно повис между ними. Тогда темный вала подхватил его на руки и отнес на постель, а затем приказал позвать к нему Эсте, валиэ-целительницу, и долго сидел рядом, сам обмывая израненное тело брата. Манвэ кричал бы, но охрип и оглох от собственных криков ранее, и потому по лицу его разве что сбегала одна-другая слеза. Мелькор был серьезен и бесстрастен, продолжая методично делать то, что мог. — Потерпи немного, — внушал он Манвэ. — Песнь исцеления мне неподвластна, но если потребуется, я соберу круг валар, чтобы общие силы исцелили тебя. В глазах Манвэ отражались боль и ужас Мордора. И он не хотел представать перед остальными уничтоженным и раздавленным, но и возразить не мог тоже — ему оставалось лишь цепляться за край одежд брата и умоляюще глядеть на него. Саурон со своей стороны также бросал на своего повелителя опасливые взгляды. Сперва он ожидал, что порадует владыку столь странным даром, потом, когда Мелькор не оценил, увидев перед собой израненного брата, ждал его гнева, но тот и гнева не проявлял. — Повелитель? — он осторожно глянул на него. В этом вопросе было все — и опасения за себя, и непонимание, отчего Мелькор не питает жажды мести. — Я знаю, ты сделал это из преданности мне. Но я уже не тот, что был прежде. Тебе выбирать, служить мне или остаться со мной. — Дай мне поразмыслить, — попросил Саурон, а затем вышел. Мелькор остался возле Манвэ. В дальнейшем случилось то, что он и обещал, и появившаяся валиэ-целительница призвала своих помощниц, которые долго пели над Манвэ песнь исцеления, но дух его ослаб, потому что Манвэ гневался на себя и не хотел возвращаться к жизни. Мелькор, услышав это, казался мрачнее прежнего. Он молча стоял в тронном зале и смотрел вниз, на безбрежное море перистых облаков. Варда тихо подошла и обняла его сзади. — Опять злая память? Всё ушло призраком и мороком. Боли больше не будет, — она нежно обняла его, и он по привычке поцеловал её руку. — Не ушло, — он вздохнул, понимая, что скрыть ничего не сможет. Только не от неё. — Но ныне меня волнует Манвэ… Иди к нему и одари своим сиянием, ведь и он был твоим мужем. Глаза Варды расширились в изумлении, она потянулась к тёмной фэа мужа и поняла, что кровь Манвэ не на его руках. — Ты не ревнуешь? — Ревную, но ты имеешь право помогать тому, кому захочешь. Иди к нему, пока не поздно. Ни один из светлых целителей не смог помочь и полностью. Они не знают, что с ним. — Я не хочу делать ему ещё больнее. Ведь увидев меня, он вспомнит, что я оставила его. Это будет терзать его лишний раз, а я не хочу вредить. — Я был счастлив, когда ты снизошла ко мне лишь раз. Подай ему надежду, и — кто знает — может, надежда эта все сделает сама. Тогда Элентари молча кивнула и вышла. Мелькор же остался на месте: несмотря на все, что он делал, ему казалось, что он лишь пугает брата. В его присутствии Манвэ настораживался, хоть и трудно было уловить эти движения в его напрочь измученном теле. И Мелькор был прав. Чувства его не обманули, и если бы он заглянул глубже в сознание Манвэ (а он мог, но не хотел ранить его этим, зная, что брату не нравится быть беззащитным), то увидел бы непонимание. Всё было неправильно и от этого Манвэ становилось ещё больнее. Мелькор должен был быть жесток. Приковать его к подножию трона, всем показать униженного и сломленного врага, бросить в темницу или выдать оркам, но ничего этого не было сделано. Его тайком от всех отвели в покои, смежные с кабинетом владыки, а затем тот лично снимал с него цепи, умывал его, пока его верный вассал и прислужник Саурон ходил за целителями, но те не могли помочь. Никто не мог. Взгляд его казался бессмысленным, точно навек погребенным под пеленой боли. А затем его покои, погруженные в полутьму, озарило сияние. Перед ним предстала Варда. — Элберет, — тихонько позвал он ее. Она взяла его руку в свою, взглянула на него бездонными очами, в глубине которых мерцали мириады звезд. Прохладными губами коснулась его лба. — Спи, муж мой, и прости меня за всё. Он послушно прикрыл глаза. А когда открыл снова, её рядом не было. Вновь явился Мелькор — Манвэ вздрагивал, едва видел его высокую фигуру в черных одеяниях, и все еще не понимал, отчего тот так добр; он не улавливал притворства, а потому тревожился ещё сильнее. И он лежал в кровати, смотрел на брата и весь его мир рушился. Каждая рана на теле горела огнём, от боли он не мог даже толком дышать. Кусок паучьей лапы так и остался внутри него, а впившийся внутри ануса паучий коготь стал источником нестерпимой боли. Вот и сейчас Манвэ лежал на животе и пытался потереться о простыню, чтобы унять боль, и Мелькор это заметил. Видя раны на пояснице и на ягодицах, он подошёл и бесцеремонно раздвинул его ягодицы. Пред ним предстал окровавленный анус, не закрывавшийся до конца: — Неужели, светлый, ты имел ненадлежащие связи? Или, что скорее, тебя использовали? Ответа не было, Манвэ закрыл голову руками, обломки крыльев затрепетали за спиной — выглядело это так жалко, что Мелькор отбросил свою насмешливую попытку пошутить, видя, что ранит брата словами. Но он верно решил, что прав: — Жаль. Ниже пасть некуда, но я позволю тебе очиститься, — в Мелькоре говорила обида. На самом деле он понимал, что вины пернатого тут нет, но не припомнить ему иезуитских слов о добродетели он не мог и просто хотел проучить. Без предупреждения и не церемонясь, он засунул палец в отверстие и упёрся во что-то жёсткое. Манвэ взвыл, жалкие остатки крыльев затрепетали, ладонями он закрыл лицо и с кроткой, несвойственной ему мольбой он попросил: — Отпусти, — но тёмный вала не слушал. Он нащупал кусок паучьей лапы, ловко подцепил его и потянул, не обращая внимания на то, что брат его обмочился от страха. На руке его оказался кусок черного когтя, тут же распавшийся в прах. — Вот что тебя ранило, — он показал его Манвэ. Край когтя вновь рассек мягкие ткани, и Мелькор, не желая, чтобы целительницы видели это, уже более бережно приподнял брата и сменил под ним простыни на сухие, а затем обтер кровь. — Мне придется смазать больное место мазью и извлечь остатки. Раздался протестующий крик, перешедший в жалобные всхлипы — Манвэ вырвался бы, если б силы позволяли, но сейчас сильная рука старшего брата надежно удерживала его. — Это для твоего же блага, Манвэ. Иначе тьма так и будет отравлять тебя — подумай об этом. Манвэ стало тошно от себя самого, от своей отвратительной раны — он хотел избавиться от всей этой перепачкавшей его грязи, но и демонстрировать себя брату не был намерен, а потому обломки его крыльев загораживали Мелькору обзор, насколько их хватало. Маленькие маховые крылышки, самые нижние, оставшиеся почти целыми, Мелькору пришлось весьма нелюбезно отогнуть, чтобы снова мазать область вокруг ануса и с силой толкнуть ещё два пальца внутрь. Манвэ ощутил выворачивающую его наизнанку боль, закричал, вырывался из последних сил, но кончилось всё совсем скоро, и он с удивлением понял, что обещания Мелькора сбылись: ему стало лучше. Отвратительное разрывающее все внутри ощущение прошло, мазь мягко охлаждала горевшие раны и кожу. В руках Мелькора последние остатки паучьей лапы распались в пыль. Манвэ обессиленно прикрыл глаза.