Ролка

Грядет уж вечер, на улицах не так много людей. Ступая туфлями по ровной кладке, наш уважаемый Ференц направлялся в чудеснейшее место — в местную филармонию. Удалось ухватить билет на себя любимого на концерт самого Фредерика, и тот предполагал, что будет не особо желанным гостем, и его появлению можно подивиться. Гардероб, коридоры, и вот он уже сидит в бархатном кресле зала в окружении французов. Венгр слегка склонил голову, ожидая всего, волосы упали с ушей и частично закрывали его лицо, а в тусклом свете филармонии никто его не различит. С раннего утра талантливый композитор думал о грядущем выступлении: в этот раз играть будут совсем неизвестные ранее этюды да ноктюрны среди уже всеми любимых вальсов. Не сказать, что уже довольно знаменитый в Париже пианист был уж так не уверен; играя на инструменте он мог говорить о своих чувствах лучше, чем мог передать словами, но небольшая взволнованность все же присутствовала. И вот, наконец наступило время выхода: он проходит через зал, подходя к любимому роялю; сев на банкетку, Фредерик осмотрелся — тут его взгляд зацепило будто знакомое лицо, но было уже некогда вглядываться, так что, глубоко вздохнув, приподняв расслабленные руки, пианист начал выступление с небольшой прелюдии, что написал не так давно. «Началось…», слегка прикрыв глаза, наблюдает за действиями и руками пианиста Ференц, благо зрение у того прекрасное. В голове от музыки бушевал до боли чудесный образ, и все это сопровождалось бегом нот. «До боли он талантлив, уж признаю до самого сердца и теперь не изменю своего решения.» От слушания исполнительства его отвлекли две перешептывающиеся парижанки сидевшие перед ним, Лист тронул одну из них за плечо и, жестом руки приказывая им заткнуться, прервал такую «интересную», видимо, беседу. Дамы-то замолчали, но все равно на него обиделись. Пробегаясь пальцами по такому родному инструменту, Шопен и забыл про остальных людей. Его уже не волновало, что какие-то дамы перешептывались, нет, сейчас он лишь думал о чувствах, что испытывал при написании данной пьесы. И о человеке, побудившим его душу к таким излияниям через клавиши фортепиано. Его дыхание слилось с ритмом игры, а эмоции с нотами. Ференц даже старался не особо дышать, его сковала вся талантливость этого молодого человека, вся его эмоциональность, все его чувство прекрасного, хотелось чтобы все это не заканчивалось. Тот сидел с слегка задумчивым выражением лица, как какой-нибудь профессор из комиссии на прием в Консерваторию. Спустя час, оставив последние завершающие ноты, пианист поднял кисти рук и, медленно подняв голову с давно закрытыми глазами, удалился от рояля выступление в сторону центра зала. Выступление прошло на ура, не было совершено ни единой ошибки, совершенной даже в потоке эмоций. Публика была полностью довольна, что было видно по активным овациям и восхищенным лицам. Но сейчас, стоя перед такой толпой французов, Фредерик будто и не видел никого, кроме одного венгра. Ференц не аплодировал вместе со всеми: смирно стоял, встретившись взглядом с поляком, он хотел лично тому сказать, что концерт был чудесен, нет похвалы лучше, чем словестной. Так он и мог простоять вечность, но решил действовать; он пробрался сквозь сиденья в коридор, находящийся у стены, и последовал к выходу, надеясь, что либо он, либо Фредерик его выловит за пределами залы. Заметив, что тот самый венгр был единственным, кто не аплодировал, Шопен еще больше заинтересовался данной особой; вдруг, заинтересовавший пианиста юноша, пропал из поля зрения того. Поклонившись еще пару раз, Фредерик двинулся к коридору, когда заметил проходящего в его сторону высокого брюнета. Внешняя составляющая венгра сразу же поразила пианиста, можно сказать заворожила, потому как он сразу же направился ему навстречу, желая будто поближе осмотреть картину в галерее. Услышав за собою шаги, тут же остановился, пристально разглядывая фигуру пианиста стоящего перед ним. — Здравствуйте, хочу доложить, что концерт был вправду великолепен, — улыбается как-то хитро, совершенно без подтекста, — спасибо, что доставили мне сегодня удовольствие. Увидев вблизи лицо брюнета, Фредерик про себя подчеркнул мраморность кожи и высокий лоб чуть прикрытый выбившимися волосами. Выйдя из раздумий из-за приятного тенора мужчины, он сразу поспешил ответить, желая продлить начатый диалог как можно на дольше.  — Это я вас благодарю за ваш приход и за столь приятные слова. Не представитесь? Я вас впервые вижу здесь, — после сказанных слов, пианист протянул руку, на которую уже успел натянуть мягкую, белую перчатку, по-доброму улыбаясь. Неуверенно пожимает тому руку и томно вздыхает, не снимая с лица той слегка приторной улыбки. — Ференц Лист, очень приятно, а Ваше имя я уж знаю, — усмехнулся тот. Венгр не сводил глаз с Фредерика, все-таки в нём было что то интересное и очень красивое, возможно те глубокие глаза, возможно даже острый, но аккуратно оформленный овал лица. Шопен посмотрел на эту милую улыбку, с трудом переводя взгляд на что-то другое наконец, пожимая худую ладонь с длинными пальцами, желая переплести с ними свои, но оставляя все же это при себе. Слегка хохотнув также, он продолжил. — О, а я же про вас слышал, господин Лист, мне кажется; вы же тоже пианист? Фредерик приподнял в любопытстве бровь, ведь и правда, среди его знакомых часто мелькало это необычное имя, так что оно хорошо отложилось в памяти пианиста. Ференцу уж слишком нравился говор того, эмоциональность, что продолжать диалог хотелось все больше. — Все верно, — на сие прикрыл глаза и слегка кивнул. Лист был рад познакомится с ещё одним коллегой пианистом да и еще таким приятным на вид и сразу располагающего к себе. — Не желаете прогуляться со мной вечернему Парижу? Обрадовавшись правильности своей догадки, Фредерик широко улыбнулся, понимая, что общается уже не с обычным слушателем, а уже опытным пианистом, который лучше понимает музыку, в том числе и ту, которую он недавно играл на фортепиано. — Конечно! Буду очень рад вашему обществу этим вечером. Пианист прошёл забрать своё пальто с одного из кресел и, вернувшись к новому знакомому, кивнул в сторону выхода. Венгр улыбается ещё шире на согласие Шопена с ним погулять, в душе довольный как сволочь, но сего не показывает. До возвращения того не проронил не слова, лишь спокойно оделся. Ответил ему тоже кивком — принимающем, и сам же двинулся вперёд, ожидая, что тот пойдет за ним. — Ну-с, расскажите, как себя чувствуйте, как поживаете? Следуя за Листом, Шопен вышел уже в вечерний Париж, освещённый лишь фонарями; в лицо уже бросился небольшой, гуляющий по городу ветерок, что развивал полы пальто и спутавшиеся волосы поляка. Пианист вдохнул свежий глоток воздуха, какой бывает только в позднее время. — Что же тут рассказывать-то, жизнь проходит как и всегда, дорогой друг. А что можете вы ответить на сии вопросы? Опять же вечером город тоже по-своему прекрасен, и накатившиеся пелена неба, и отсутствие людей, хотя гулять в такое время достаточно опасно, не хочется попасть в руки преступников, но им обоим-то, в принципе, нечего боятся. — От вашего ответа я тоже недалеко уйду, все так же тихо и мирно, и идёт своим чередом. Ах, простите за расспросы таковы, но как Вы попали в Париж, или Вы тут живете? — Не беспокойтесь, мне приятно слышать такую заинтересованность. Во Францию я приехал относительно недавно, я тут третий год, мне пришлось покинуть Польшу из-за восстания в ней, хотя искренне хотел бы поскорее вернуться туда… Рассказчик нахмурился, рассматривая темные облака, что обвили мужчин со всех сторон своими мрачными объятиями; и сам Шопен схоже с облаками чуть помрачнел от воспоминаний о родине, о которой часто грезил. — Крайне Вам сожалею, ибо практически лишиться родины это правда ужасно. Но почему именно Франция, почему именно Париж? Можно было и поехать в Германию или в Англию, просто интересно. Глянул на пианиста и самому стало слегка грустно, родина — место «священное», всегда тебя туда тянет, но покинуть это место без возможности вернуться это правда ужасно, где-то в душе он крайне жалел Фредерика за такую потерю. Пианист ненадолго задумался, но уже расслабив лицо; а затем начал: — Почему именно Париж… здесь большинство известных композиторов, развитие моей игры на фортепиано тут будет проще все же. Мне с самого детства говорили, что во Франции или Германии мне будет лучше для меня же. Я бывал в Германии, посещая различные выступления, но почему-то Франция мне показалась спокойнее. Удерживают меня здесь, наверное, люди, что дороги мне. — Ну да, в окружении приятелей по творчеству невольно желаешь развиваться в своей области и превосходить своих соратников, и противников, — усмехается, самому не хватало некой творческой атмосферы, и тот рад, что у собеседника такое окружение имеется, чем-то он даже завидовал. — Да… Пианист спокойно выдохнул, когда на неприкрытую голову резко капнуло, заставляя наконец заметить на небе собравшиеся тучи, потому как до этого мужчина смотрел будто сквозь облака, думая лишь о своём. — кажется, дождь начинается. — Не кажется, а начинается, пойдемте скорее! — схватил того за запястье и бегом потащил к ближайшему навесу; понимает после, что может быть неприятно такое резкое прикосновение, и он может испортить все впечатление о нем. Дождь потихоньку усиливался, «Если еще и ветер поднимется, будет просто кошмар», слегка нахмурился, прорываясь через поток капель. Не сопротивляясь, но смутившись, Фредерик побежал вслед за мужчиной. Под навесом пианист под звуки бьющих по ткани капель сильного, начавшегося совсем резко дождя отдышался, замечая, что его руку все ещё держат, и потому уставился на своё запястье, накрытое чужой ладонью. Свободной рукой он между тем быстро поправил чуть мокрые уже белокурые волосы, проведя по ним пальцами под чистыми перчатками. Отпускает руку поляка, и убирает свою ладонь в карман пальто. Капли качаются на кончиках волос и падают на плечи. — Извините пожалуйста, за это, уверяю, более этого не повторится. — извиняется тот и чувствует себя виноватым за то, что повел себя так неподобающе. Потерев свою руку, стоит, смотря на извиняющегося Листа, понимая, что вовсе не хотел бы, чтобы этого более не повторилось. — Ох, все хорошо, не волнуйтесь. Главное, что мы не промокли слишком сильно. Раздались громовые раскаты, резко осветив ярким светом лицо Шопена, показывая его красные щеки, а от звука пианист дрогнул, смотря в направление шума. На слова Шопена лишь улыбнулся; глядит куда то в разгневанное небо. — Осталось только переждать, делаем ставки сколько это продлится, думаю, что около часа. От грома передергивает и как-то невольно стискивает зубы. Вновь глядит на своего собеседника. — Вам никуда сегодня ненужно? Сложив аккуратно руки на груди, приобняв как бы себя, поляк отошёл подальше от дождя и, слегка улыбнувшись в ответ, тихо сказал. — Да куда же мне идти? уже поздний вечер все же. В такое время только к любовникам ходят. На последних словах он поглядел в землю, уже жалея, что так сказал. — Просто до моего место обитания совсем недалёко, вот и я хотел Вас пригласить в гости, чаю выпить да грозу переждать, — с ухмылкой глянул на Фредерика. Все было совершенно без подтекста, он просто хотел, чтобы кто-то составил ему компанию на вечер, да и давно он не разговаривал по душам искренне. Услышав приглашение, пианист поднял глаза с надеждой, очень обрадовавшись уже представленному горячему чаю после дождливой улицы и обществу нового знакомого. Ещё раз пройдясь рукой по локонам, он поспешно согласился. — Я буду чрезвычайно рад прийти к вам! С какой стороны вы живете? — В гостевом доме на Байëльской, — до этой улицы, с около ебанутым для русского уха названием, было всего ничего, — до конца здешней улицы и налево, пройти несколько десятков метров до этого гостевого дома, ничего сложного. — Как дождь слегка приутихнет — пойдем. И используем мое пальто, как импровизированный зонт. — Хорошо, так и поступим. Фредерик взглянул ещё раз на собеседника, стоявшего поодаль, и заметил его мерзнувшие руки. — Тебе не холодно? Может возьмёшь мои перчатки? — пианист уже поднял руки, потянув за край ткани, и, сняв быстро, протягивая. Снимая себя пальто, слегка поёжился от холода. — Мне? Бросьте, совершенно нет, оставьте себе, Вам-то важнее, — хоть и заметил, что Фредерик перешел на «ты», он все еще обращался к нему на «Вы», чисто из уважения. Вскидывает пальто у себя над головой, то благо было большим. — Ну-с, подходите ближе, и по моей команде бежим. Убрав перчатки вовсе в карман серого пальто, он приблизился, шагая по мокрому асфальту, и вставал под чужое пальто и, не успев возразить, почему же ему важнее, Шопен, только подошедши, услышал команду Ференца. Стараясь не отходить от темпа пианиста, он даже начал улыбаться, думая о данной ситуации. Иногда через плечо он поглядывал на поляка, убеждаясь, что тот не отстает. «В такую погоду люди нормальные по домам сидят, а мы тут носимся», тихо хихикнул и продолжил дорогу. Поворот на улицу, на этом повороте слегка проскальзывает. Вот уж и перед глазами блестит цель, забегая на крыльцо, открывает дверь и пропускает Шопена вперед. — О, здравствуйте, господин Лист, сегодня Вы припозднились. Ох, вижу у Вас гости, не желаете чаю? — с ресепшена выпрыгнул доброжелательный администратор, с которым Ференц заимел неплохие отношения. — И Вам доброго вечера, конечно, две порции, — приветливо отзывается и направляется на лестницу, жестом руки приглашая Фредерика идти за ним. Пролетев быстро через всю улицу под пальто Листа, Шопен понял, что они уже у крыльца. Отряхивая с себя капли дождя, Фредерик направился прямо за Ференцем. Поднимаясь по лестнице, он оглядывается, рассматривая помещение и уже расстегивая пальто, так как было уже не холодно и наконец можно было не бояться намокнуть под ливнем. Заходя в свою комнату, Ференц вешает промокшее пальто на вешалку и движется к дивану, опять вопрос, куда девать ноги? Ибо просто сидеть смирно ему, видите ли, неудобно, так что закинул ногу на ногу, ожидая и так называемого «официанта» с чаем и Фредерика. — Раздевайтесь, присаживайтесь. Сняв быстро своё пальто за тем, повесил там же, поправив в сотый раз выбившиеся мокрые волосы; посмотрев секунду на сидящего да закинувшего ногу на ногу Ференца, сел рядышком, аккуратно поставив ноги, стараясь не занимать много места, но пианист и так был не самым высоким человеком, к тому же был худым как спичка, даже подожженная спичка. Официант вошёл в комнату с двумя порциями чая, как положено: с ложками и с рядом лежащим сахаром, тот поставил чай на стол перед мужчинами. — Ничего более не желаете? — Нет, спасибо большое, Базиль, можете быть свободны, — отозвался Ференц, провожая слугу взглядом. Как тот вышел из комнаты, венгр решил продолжить диалог. — Давно ли Вы всем этим занимайтесь? В смысле музыкальным искусством. — С самого детства, благодаря моей заботливой матери, я всегда любил музыку и занимался с учителем все своё время, — пианист перевёл глаза на поднос с чаем и, подцепив пальцами ручку чашки, притягивает к себе, чтобы сделать глоток. Сахар он никогда не клал, так что и в этот раз обошёлся без него. — А ты как давно? И, прошу, давай на «ты». Аналогично Фредерику, взял чашку своими довольно «измученными» руками и пригубил, в отличие от приятеля он любил чай послаще. — Будет по-Ваше-, ой, по-твоему, — поперхнулся воздухом, — точно не припомню, лет в пять, примерно; помню, что в восемь уже отыграл свой первый концерт, — мягко улыбнулся от воспоминаний, — первым моим учителем был именно отец, потом уже я обучался у Черни и у Сальери, ох, какое время! Шопен улыбнулся на запинку, слегка фыркнув носом и вглядываясь в руки пианиста. — Прекрасные воспоминания, о детстве всегда приятно думать, — Фредерик, мягко улыбаясь пианисту напротив, опустил глаза на чай в чашке, немного помешивая его ложкой и смотря на маленькие остатки чаинок на дне, просто чтобы занять руки и глаза. — Не могу не согласиться, — усмехается, — у тебя есть какое либо наиприятнейшее воспоминания из детства? У меня вот, к примеру, как-то пришлось играть перед самим Бетховеном, и ему, видать, настолько понравилось, что после он меня поцеловал, — украдкой наблюдает за Фредериком, «Кажись он скучает, али просто руки чешутся чем-то увлечься?» — Хмм, я помню, когда мне было лет… наверное, семь-восемь, в газете написали про мою Полонезу… тогда родители были вне себя от гордости, а я был счастлив обрадовать их, — пианист сделал ещё один глоток чая и отложил блюдце с чашкой на столик рядом, сложив руки на коленях после того, как тоже положил нога на ногу. Он внимательно посмотрел на собеседника, — ты очень любишь Бетховена, да? Я всегда в детстве смотрел на картину Моцарта, мечтая стать таким же как он, — Фредерик слегка хихикнул и смотрел очень воодушевленно. — У них был веский повод гордиться Вами, разве сие не здорово? — посмеялся тихо. В ответ на вопрос о Бетховене легка нахмурился и сделал жест рукой, мол, средне. — Ну, не сказать бы, что прям люблю, но то, что он великий композитор — признаю. А ты как к нему относишься? — Я соглашусь с тобой, с его вкладом и талантом спорить нельзя; Бетховен и многие другие прекрасные композиторы вдохновляют столько людей и подталкивают детей к музыке, как и случилось с нами, — пианист сделал жест руками, имея в виду их с собеседником как бы. Улыбается мило и вдумчиво кивает на слова Шопена. — Есть такое, — ставит опустевшую кружку на стол, — и мы, и другие композиторы внесли огромный вклад в культуру нации, и не только, а всей музыки в целом; уверен, наши произведения запомнятся на несколько веков, и культурологи будут обсуждать нас очень и очень долго, — таким образом, он хвалил и себя и поляка, — лучшие пианисты будут исполнять твои мазурки и ноктюрны, мои рапсодии и этюды. Как то даже приятно осознавать, что твое творчество не забудут. — Ох, ты так амбициозен, это похвально; что ж, я надеюсь, все так и будет, как ты предвещаешь… — пианист широко улыбнулся, слегка смутившись, — и все же… я ни разу не слышал, как ты играешь, может, как-нибудь продемонстрируешь? А то мне больно интересно, ведь мое ты уже слышал, — хитрая ухмылка появилась на лице Фредерика. — А…э, — как-то сразу сильно растерялся, когда его попросили, а что играть? А вдруг тому не понравится? Он конечно не мастер накручиваний самого себе, но в этот раз оно как-то само. Как все сложно. — Когда-нибудь обязательно сыграю, лишь будет возможность и желанию, исполню, — усмехается и мысленно подбирает, чем можно впечатлить собеседника. — Хорошо, тогда обязательно буду ждать, послушаю с превеликим удовольствием. Ты только не стесняйся, я же не кусаюсь в конце концов, — Фредерик хохотнул, поправляя рукава белой рубашки. — Хм… — пианист окинул взглядом комнату, — может покажешь мне тут, что да как? — Ничего особенного, видите вон ту дверь? — указывает кивком на неё, — там моя спальная комната, слева от нее уборная; и вот гостиная, в которой мы сидим. Если что-то потребуется, или чем-то будете недовольны, то на первый этаж, направо, комната номер четыре, там живет администратор. Как входил, ты, видимо, приметил, большие деревянные двери, там общая комната отдыха. Вроде, ничего более. — Любопытно, — пианист хмыкнул и привстал с дивана, проходя спокойно к двери, где была спальня, сложив руки на груди. Вопросительно посмотрел на того, а потом дошло. Культурные люди же всегда спрашивают перед тем, как вторгаться в чужое пространство. — Не стесняйтесь проходите, если хотите поглядеть, только просьба: ничего не трогайте. Пианист кивнул, улыбнувшись, и огляделся, как понял, что совсем не поинтересовался у хозяина комнаты, можно ли заходить. — Ой, извини, что я так бесцеремонно, не спрашивая зашёл, совсем забылся… — Фредерику стало очень неловко из-за своей бестактности, — у тебя уютно тут! — Ничего страшного, с кем не бывает, но в следующий раз, будь повнимательнее — он того не осуждал, просто рекомендовал, ни в коем случае не сердился, — спасибо, сам обустраивал, — улыбнулся. — Замечательно выглядит, — повернулся к Ференцу, по-доброму взглянув, и продолжил изучать спальную. Ещё немного осмотрев шкафы да полки, повернулся вновь к пианисту, — ладно, я вернусь в гостиную все же. Ответно озарил его улыбкой. И сам же направился в гостиную, после слов приятеля. — Хорошо, — коротко и ясно, обратно присел на диван. Присел снова на диван и уже поближе к пианисту, думая, что же сказать, чтобы прервать молчание. Но ничего дельного на ум не приходило. — Да уж, нелегкий выдался день, — выдохнул Фредерик, зевая и прикрывая рот ладонью. — Угум, особенно для тебя, — посмеялся тихо. Самому спать хотелось, но ведь у того гости, надо держаться. — Да что, мне не привыкать, но хоть дождь привёл к тебе, — пианист хихикнул, устало потирая лицо, — я обычно ношу с собой зонт на такие случаи, а сегодня, суетясь забыл… — К счастью или к сожалению, он привел тебя ко мне, — задумчиво, шумно выдохнул, — Опять же: с кем не бывает. Тебе отсюда до своего дома далеко? — До него 5 кварталов идти… — Фредерик ещё раз зевнул, прикрыв глаза от усталости, — ты не против..? — сказал, опустив голову на плечо тому. Ахнул, после того как на него легли. — Нет, конечно нет, — обнял его своей тяжелой рукой, будто пододвигая к себе и придерживая. Блаженно вздохнул в шею Листа, удобнее и ближе устраиваясь, улыбнулся и сказал сонно полушепотом. — Ты вкусно пахнешь. Закатил глаза. — Пожалуйста, без этого, не льстите мне, — в какое то время у него случился триггер на такие комплименты, ибо их слишком много говорили. Пианист лишь тихо посмеялся на это. — Это не лесть, но, если тебе неприятно, я не буду продолжать, — пробубнил себе под нос. Нет, он говорил искренно, но, если бы не засыпал прямо тут, уже не думая о уместности сказанного, то держал бы при себе или смутился бы. — Не продолжай, пожалуйста, без обид, — не хотелось того обижать, но если тому неприятно — обязательно пожалуется. Прикрыл глаза, начал потихоньку проваливаться в сон, потому что уже правда не мог держать себя в состоянии бодрствования. — Хорошо, — совсем тихо сказал, уже заснув в обнимку с Ференцем. Было тепло и спокойно, а после холодной улицы и дождя — и подавно, потому пианист и не заметил, как провалился в сон, практически лёжа на другом человеке. Мысленно сказав, «спокойной ночи», вырубился под звук дождя; удивительно тихо, сосед не лишает очередную девушку вишни, барышня сверху не пробует новые туфли или учится вальсу с генералом, и нет громкого гобоиста, что разыгрывается гаммами. Приятная таки атмосфера.