Ролка

Лучи, проходящие из окна по стенам комнаты, вдруг двинулись к лицу пианиста, заставляя поморщиться и зажмурить глаза. Мужчина, приоткрыв глаза и при этом щурясь от ослепляющего света, огляделся и понял, что так и заснул на плече своего нового приятеля. Он потер глаза и привстал аккуратно, стараясь не разбудить, с Ференца. Так солнце разбудило Шопена. Венгр же обычно спал достаточно крепко, если он не решил вздремнуть в какой-нибудь повозке, или если не чувствует опасности. Как бы солнце не старалось, его хрен разбудишь, только если не орать ему на ухо «Хватит ставить дополнительные линейки скотина!» — это я утрирую конечно, так что Лист просто не заметил «пропажи». Чуть отодвинувшись от того, на ком спал до этого, Шопен сел рядом, разглядывая сопящего пианиста. У того подрагивали ресницы, блестя от светящего солнца (и как он не проснулся ещё?), вздымалась немного грудь, а волосы были в беспорядке, что улыбнуло Фредерика и заставило спокойно выдохнуть, не думая ни о чем больше. Пианист тонкими пальцами заправил одну темную прядь за ухо спящего мужчины, все так же внимательно смотря на того. Видимо организм подумал, «Так ебать, пора вставать и работать, нехуй спать больше»; слегка открывает глаза, и того же сразу слепит, Ференц уже механически прикрывает глаза от света предплечьем. — Ох, доброго утра.? — Доброго. Сегодня, видимо, погода решила нас порадовать с утра пораньше солнцем, — Фредерик сам пощурился, оглядываясь на окно. Пианист встал с дивана, потянулся под солнцем, как мартовский кот, заставляя кости на спине хрустнуть, и поправил одежду на себе, которая успела помяться, пока тот спал. — Видать, — сам же не хочет вставать, лишь по-кошачьи зевнул, не забывая про манеры. (в смысле, что он рукой рот прикрыл). Слегка поглаживает себя по плечу, которое немного болело после головы Шопена. Сам заразился зевком от Ференца, прикрыв рот, и уселся рядом, желая обратно провалится в грезы, но обжигающее зрение солнце не даст; так что он повернулся к пианисту, смотря на его сонные глаза, потирая свои. — Что? — тихо смеется, разводя брови. Слегка наклоняет голову, от чего, прямые волосы послушно колышутся. — Не пора ли тебе домой, ведь, наверное, кто-то тебя уже заждался. — Ничего, — так же смеётся в ответ, — мммм, меня никто не ждёт, потому что некому, но-о-о я, пожалуй, пойду, а то я тут задержался, смущаю тебя, — пустив неловкий смешок, быстро встал, подходя к вешалкам с одеждой. — Какая жалость. Даже небось ни разу отношений не заимел? Кхм, извини. Позволь мне проводить тебя до выхода. Заходи ещё, всегда буду рад гостям, — проследовал за ним же. — Ах, нет, никогда не было взаимной любви, к моему сильнейшему сожалению, — между тем достал из кармана пальто перчатки, — спасибо, ох, за такую гостеприимность, конечно! Надев на руки белые перчатки, накинул на себя своё пальто и, улыбнувшись, прошёл к выходу из комнаты. — Всегда пожалуйста, — улыбается помилее Клауса, провожает того до самого выхода из дома, прощается с тем и по дороге в комнату встречает в краткий диалог с администратором, ничего особенного, просто расспрос кто этот человек, и пожелания здоровья. Лист к людям привязывается медленнее, и одной ночи и вечера, ему не хватало, так что по Шопену не скучал, ну как, только немного. Выходит за дверь навстречу лучезарной погоде с таким же настроением. Вечер он провёл отлично, не смотря на начавшийся ливень, и был очень рад новому знакомству. По натуре своей Шопен был очень чувственный и быстро привязывался к людям да довольно надолго. Почти полетев через безлюдную улицу по причине раннего часа, в который, привычно, никого практически не бывает, кроме некоторых таких же ранних пташек, как наш пианист, он направился в сторону своего дома. Спустя несколько улиц и ряда домов Фредерик увидел уже такое знакомое деревянное крыльцо и поднялся по небольшой лесенке к двери, и, открыв ее, зашёл, чувствуя воодушевление на весь день. День обещает быть сложным. В жилище не получилось засунуть рояль, ну никак, тем более, что заставлять тащить его на второй этаж — не дело. Так что, с горем пополам, ему удалось затащить в спальню пианино, которое было накрыло пледом и сверху заставлено какими-то вещами, чтобы к нему не приебывались, мол, сыграйте — сыграйте! но даже ему до фортепиано нет дела, Линг-Линг не одобряет такого хода события. Подхватив своё пальто и цилиндр, двинулся на улицу. А если быть точнее, в сад Тюильри. Не имея никаких дел на день, пианист сразу скинул с себя пальто, и оно оказалось уже на спинке стула. Зашторив окна так, чтобы никакой свет не проходил, Фредерик уселся за пианино, которое сразу, как переехал, запросил в свою комнату, и начал проигрывать что-то, придумывая на ходу и не зная, к чему в итоге мелодия придёт. Так в темноте он часто играл, думая о своём и уходя от реальности. Какие-то незамысловатые вальсы, выбирая всегда очень контрастные, диссонансное сочетания нот, аккордов, любя использовать все данное ему пространство пианино (чтобы мы страдали потом). Спокойно гуляет по Тюильри, лицо как обычно спокойно и слегка загадочно, можно подумать, что он продумывает план по свержению человечества. Вокруг гуляют влюбленные пары, и не сразу различишь, кто из какого слоя, ведь все пытаются быть нарядными. — Господин Лист! — мужчина хватает венгра за рукав, тот слегка удивленно оборачивается. — Чему могу быть полезен? — Не могли бы Вы исполнить мою просьбу? — А в чем она заключается? — Всего ничего, отнесите вот это по адресу, — француз (?) передает тому аккуратно запечатанное письмо. — Хорошо, — его принимает, — будет исполнено, все равно, делать нечего, так хотя бы погуляю. А чт- — хотел было спросить, что там, но мужчина будто провалился под асфальт. — Ладно, куда там надо? Ой… Глядит на конверт, на нем аккуратно вырисовывались ФИО нового приятеля и адрес того. — Хм, интересно… Зачем он им понадобился, — не стал вскрывать, ибо личное пространство, может там вообще любовное письмо? Направился по адресу, в один момент просто потерялся, ибо в Париже не так давно. — Господин, извините, пожалуйста, за беспокойство, но как пройти до (название улицы)? — обращается к какой то парочке, которая выглядит достаточно богато. — До (название улицы) всего ничего, до конца этой улицы проходите, налево, потом пара кварталов и все, — доброжелательно отзывается герцог, жестикулируя одной рукой, так показывая направления. — Ох, спасибо Вам большое! — улыбаясь направляется дальше по улице. Сверяет адрес на конверте и табличке на доме. «Вроде оно», стучится трижды и слегка отходит. Услышав посреди игры неожиданный стук в дверь, что прервал его мысли, пианист остановился и, встав с банкетки, подошёл открывать, думая, кому же он понадобился с утра пораньше? Гостей он уж точно не ждал. Поправив волосы и песочную жилетку, Фредерик отворил дверь, дёрнув за холодную ручку. Увидеть Листа он точно не думал. — Фредерик, извини что тревожу, тебе, видать, письмо с докладом, от неизвестного господина, — протянул тому письмо, глядя поляку в глаза, — не спрашивай что там, сам не имею понятия. Взяв письмо в руки, композитор заинтересовано стал разглядывать конверт. Он сам не знал, что это за письмо и от кого оно. — Хм, я не был очень занят, спасибо… но от кого?.. то есть, я имею в виду, как выглядел человек хотя бы? Все так же держа в руках конверт, он внимательно смотрел на венгра. — Да ничего особенного, человек слегка полноватый, ростом чуть ниже тебя точно, с усами такой, да и на волос темный, да и манера речи у него такая…совсем восточно-европейская, — вспоминает эту загадочную личность. Фредерик ещё раз задумчиво посмотрел на конверт в руках, а после поднял глаза на мужчину. — Ну что же, заходи, раз пришёл, — пианист слегка улыбнулся, — если, конечно, у тебя нет дел. — Нет, дел на сегодня более нет, — улыбаясь заходит к тому, с глубочайшим интересом осматривает хоромы того, и взгляд зацепляется за фортепияно, как-то даже руки зачесались пройтись по белым клавишам того. — Вот и отлично! — закрыл дверь за тем и прошёл к столу, положив на него только что полученное письмо, которое не спешил открывать. А после поляк повернулся в сторону гостя и увидел заинтересованный взгляд, направленный на музыкальный инструмент. — Так внимательно рассматриваешь, хочешь сыграть что-нибудь? Ты вроде как обещал мне, — подойдя сзади, сказал Фредерик, улыбнувшись. — По правде, да. Точно, я же обещал. — подошёл к инструменту, садясь на банкетку, ставит ногу на педаль, и пару секунд соображает, что собственно играть. «Как насчет восьмого этюда?» Ставить пальцы на клавиши и отсчитывает до трех, дабы и самому не сбиться. Проследив глазами за садящимся к пианино венгром, прошёл к стене и, опешись на неё спиной, сложил руки на груди, встав в ожидании. Когда прозвучали первые ноты, Фредерик приятно удивился. Его восхитила ловкость рук пианиста и виртуозность исполнения, которой даже позавидовал. Такого, скажем так, эпатажного начала он не думал услышать, а потому был в крайнем остолбенении, наблюдая за быстрыми пальцами, скачущими от октавы к октаве, за исполнителем, чьи волосы прыгали от эмоциональности игры и за серьезностью лица играющего. Все время до этого он был в предвкушении, но даже так Шопен не ожидал, что этот венгр будет столь талантлив, относясь все же скептично. Доиграв последний аккорд, по театральному откинулся на этой банкетке. Слегка склонил голову вперед, упавшие волосы наполовину его закрыли, и руки уложил на коленях, будто собирается мыслями и так отдыхает. Спустя пару секунд поднимает голову на Фредерика, ожидая его реакции, сам то первым не говорит. «А вдруг тому не понравилось?» После небольшого молчания, когда на того посмотрели, Фредерик улыбнулся и зааплодировал, смотря в глаза пианиста, что, видимо, произвёл фурор. — Это было блистательно! Ты безупречно владеешь игрой на фортепиано, я и не ждал такого, ты меня уж точно поразил, — поляк искренне был заворожен игрой Ференца и не собирался скрывать этого; потому сейчас он лучезарно улыбался, смотря на пианиста со сбившимися совсем волосами. Слегка вскинул брови, а после улыбнулся; когда его прям сильно хвалили, у него не много розовели щеки, и этот момент сейчас не исключение. — Спасибо… — был рад ещё и получить «признание» от Шопена: когда ты слушаешь оценку от пианиста-виртуоза и от обычного слушателя это две разные вещи. Встает с банкетки, отходит от инструмента и поправляет манжеты. — Ну-с, это твоё произведение? Фредерик опустил лакированную крышку пианино, раз никто больше играть не будет, и, придвинув стул, сел ногу на ногу, внимательно наблюдая за руками пианиста. — Садись, — коротко сказал он, указывая обратно на банкетку, чтобы гость не стоял. — Естественно, кого же ещё, — ухмыляется, пытаясь руками поправить волосы [девочка с каре]. Послушно сел на это банкету, кладя руки себе на колени, наблюдает за ним, пытается глянуть тому в глаза, о чем тот хочет побеседовать? — Хм, — поляк слегка улыбнулся краешком губ, следя за движениями венгра, безуспешно пытающимся поправить локоны, — играешь только на фортепиано? — приподняв бровь, спросил Фредерик. — Нет, — отрицательно мотает головой, — еще на органе умею, но не прям как какой-нибудь профессионал, а аккомпанемент к церковному хору али одну токкату Баха сыграть-то смогу. — Что же, это все равно замечательно. Я тоже лет эдак в 16 играл на органе в церкви, пока был студентом. Каждое воскресенье приходил на богослужения. Я предпочитаю, конечно, обычное фортепиано, — поляк по-доброму усмехнулся, — но -, тихо продолжил Фредерик, — все равно хорошо было, в Варшаве было прекрасно… — Мы оба, — ответил на предложение про предпочтения, слегка встрепетнулся, будто просыпаясь ото сна и мыслей, — можешь рассказать по больше о Варшаве, какой ты её помнишь? — не дав ответить, — Фредерик у тебя что то на рубашке, — встал и подошел к тому, ткнув пальцем в ткань в области груди. — Что? — пианист, нахмурившись, опустил голову, пытаясь понять, что за пятно и где, он же ничего вроде ни ел, ни пил… Как тот отвлекся, щелкнул тому по носу, после чего, негромко рассмеявшись, обратно уселся на им же нагретую банкетку. — Извини, не удержался. Удивлённо глянул, сначала зажмурившись, когда тому дали пó носу, но потом, увидя радостное лицо венгра, улыбнулся. — Ладно, о чем это я… точно о Варшаве! Расскажи, как она тебе запомнилась, али нет? — внутри все еще злорадствует. — Конечно запомнилась… глупый вопрос, я так хотел бы вернуться туда, но сейчас там небезопасно, меня не пустят даже. Мы жили в славном доме, вокруг летом было зелёным зелено, мне родители сразу предоставили рояль, я весь день проводил за ним… интересно, как там моя сестра, я ее давно не видел… словом: прекрасное место. — Я надеюсь, с твоей сестрой все хорошо, и, если удосужится её встретить, то передай от меня привет, — после этих слов добро на того поглядел, — а я вот себе родины не сыщу, ни в моей «родной» стране, ни в Германии, ни в Австрии… не знаю даже, где мне живется лучше. — Да, я тоже… я от неё получал письма, с отцом и матушкой все хорошо, это очень радует! Если встретимся, обязательно скажу, что Ференц Лист передаёт привет, — пианист хихикнул и убрал пальцем с глаз прядь волос, что упала только что. — Вот и славно, — улыбается, радуется за, — Они же, получается, ещё там остались, в Польше? А ли куда-то бежали? — Да, они остались там после того, как меня привезли сюда, — Фредерик слегка поник, — я очень надеюсь, что их все это не коснётся, и наконец мы возьмём своё и будем независимы от Франции и остальных стран, — последние слова пианист сказал уже очень решительно; видно, как его это волнует и как он любит свою родину, желая ей свободы. Слегка прикрыл глаза, так сожалея и осмысляя ситуацию, в которой оказался Шопен. — Грустно это все, но все идет своим чередом, и когда-нибудь это закончится, будьте уверенны. — Понятное дело, что закончится; но как это закончится… Гм! Что-то я заговорился об этом, — поляк вдруг, как опомнившись, махнул головой, — может ты расскажешь о том, как оказался тут? — он заинтересовано взглянул на собеседника, подняв глаза, в любопытстве разглядывая. — Меня сюда затащил отец несколько лет назад, то ли в году двадцать третьем, мне было тринадцать и меня пытались запихнуть в здешнюю консерваторию, но меня не взяли, ибо брали только французов. Ну, а потом решил, почему бы не остаться здесь, — пожимает плечами. — Оу, им очень не повезло потерять такой талант, — пианист широко улыбнулся, глянув на инструменте на котором ранее так внушительно играли, — ну что же, хорошо, что ты решил остаться! — Шопен привстал, опершись руками о колени, — ммм, может, захочешь что-нибудь выпить? У меня есть вино, — пианист уже прошёл на кухню и разглядывал, что есть там, вертя в руках бутылку красного, что взял из подставки, — ну и… — поляк оглянулся на стол, — фрукты с сыром, станем французами, что уж тут делать ещё, — усмехнувшись, он повернулся обратно к новому приятелю, смотря, что тот скажет. — Наверное, хотя, возможно, и к лучшему, что потеряли, — усмехнулся, — Выпить? Ну, на самом деле, я не против, — кажется, что слегка оживился, — закусывайте, если хотите, конечно, я-то не особо желаю есть. — Я и сам не голоден, — пианист улыбнулся пока рылся в шкафах, заметив снова обращение на «вы», но ничего не сказав. Он уже достал из шкафчика два бокала, по которым разливал вино. Наполнив оба наполовину, Фредерик повернулся к Ференцу, передавая один бокал в руки нового «собутыльника». Принял бокал и его поднял. — Чокаемся, али желаете на брудершафт? — Можно и на брудершафт, если ты не против, — спокойно ответил пианист и поднял со стола бокал, держа пальцами холодный хрусталь. — На брудершафт пьют за дружбу, а мне кажется, что это вписывается в нашу ситуацию. Нет, не против. Фредерик в ответ кивнул с улыбкой и приподнял бокал, чтобы перекрестить руки. Перекрестил руки и с улыбкой вздохнул. — Пьем за наше прекрасное знакомство, за здоровье и за музыку. — Пьём! — поляк поднёс бокал к губам и сделал глоток багрового алкоголя, закидывая голову чуть назад. Усмехнулся, и пригубил вино, после пытаясь выпить бокал полностью. Сделав ещё глоток, опустил руку с хрусталем. — А ты пить мастак, как я вижу, — Фредерик усмехнулся, посмотрев в пустой бокал собутыльника, — очень хорошо, будет с кем говорить по душам за горячительным. Тихо просмеялся. — Верно подмечено, — «отпускает» приятеля. Внимательно посмотрел на Ференца и, сделав ещё один глоток и отставив в сторону бокал, ухмыльнулся. — Ты же не против, если я еще себе налью? — О, конечно, — взяв в руку бутылку, налил в бокал собеседника ещё вина. — Прошу заметить, у тебя очень хороший вкус на выбор алкоголя, — пригубил напиток, нет, а что, ему правда нравится. — Да, я вижу по твоей довольной, как у кота, лыбе, — хохотнул, пройдя к вазе с фруктами, взял с кисти винограда одну виноградинку бледными пальцами и положил ее в рот. — Интересное таки сравнение, — продолжает улыбаться, редко можно увидать его таким, ибо все запоминают его недовольным и уставшим, алкогольная муть уж было перелилась в глаза, — не желаете о чем-либо еще поболтать? — О чем поговорить-то… — пианист слабо потёр переносицу, — есть у тебя, может, дама сердца? — Фредерик взял свой бокал, подлив в него ещё полусладкого. — Нет… к сожалению нет, таковой не нашлось, — томно вздыхает, крутя в пальцах бокал, в котором раскачиваются остатки вина на донышке. (сколько вы выпили? на донышке, бля, раньше это было популярно) — Очень жаль… тебе подлить? — указав на почти опустевший бокал в руках Листа, спросил Фредерик и потянулся к стеклянной бутылке. — Угу, — промычал и подставил свой бокал тому, — а ты нашел? Подлив ещё яркой жидкости, ответил, не менее опечаленный своим ответом, пианист. — Нет, единственный раз, когда я влюбился по уши, это было в 19 лет, девушка меня не дождалась… я уехал в Вену, Париж зарабатывать на нашу свадьбу, но, — поляк слегка поморщился, — она вышла за другого. Я был в полном отчаянии, не знал, что же делать, — вздохнув, он сделал большой глоток из бокала, прикрыв глаза. Третий бокал пошел, а ему вообще хорошо, хочется любви, да поразъебывать пианино своими этюдами. Рассказ Фредерика заставил его слегка взгрустнуть. — Ох, какая жалость. — Да… но уже прошло почти пять лет, так что забудем. Кхм! — встав и подойдя к пиано, положил на верхнюю часть ее свой бокал, открывая снова, — я сегодня утром, вдохновившись вчерашним ливнем, наиграл такой фрагмент… Пальцы коснулись клавиш, играя мягкую мелодию, что переливалась будто бусинками. Через какое-то время звучание стало более угрюмым, все ещё спокойным, но усиливающимся будто в гневе, совсем проходя на форте. Так тучи злились на небо, не хотя оставлять его, как бы их не гнали. Эти вечные странники не собирались мчаться в сторону южную, как те, что были в поэзии Лермонтова; они хотели победить эту умиротворенную музыку; но, как это бывает в произведениях классицизма, добро побеждает зло, а потому спокойная мелодия вернулась, закончив все на тёплой, как солнечный свет, что вышел из-за туч после дождя, ноте. Внимательно и с интересном наблюдает за действиями Шопена. Прикрывает глаза, музыка будто проходит сквозь него потоком прохладного, но нежного ветра. Он не может пошевелиться, слушая прелюдию, музыка сковала его потоком нот. Наблюдает, как пальцы того рассекают фортепианную клавиатуру. По окончанию вылил свои аплодисменты. Закончив последний такт, медленно поднял руки над коленями, а после и положил на них ладони, потирая их о брюки в небольшом волнении; но услышав одобрительные аплодисменты у себя за спиной, успокоился и улыбнулся, все не поворачиваясь к слушателю. Взяв с крышки пианино бокал, допил вино, запрокинув голову, и тогда наконец, крутанувшись на банкетке, повернулся к Ференцу и, вытянув немного вперёд ноги, с нежностью посмотрел на того, одной рукой поправляя волосы, а другой держа уже пустой бокал. — Браво! Это было просто великолепно, не предоставишь мне его нотную запись? , — хитро лыбу давит. — Благодарю! Конечно, — привстав с банкетки и быстро пройдя вновь к пианино, поляк взял все с той же крышки листы //не ференцы//, лежащие друг на друге. Они были исписаны чернилами разными закорючками на линейках и между ними. Пересмотрев ещё раз все страницы, Фредерик протянул ноты Листу. — Благодарю, — принял ноты и стал в них вглядываться, взгляд проносится по линейкам, слегка приподнимает брови «Красивый у того стиль написания» — Если хочешь, могу тоже, чего-нибудь сыграть, как плату за твое выступление. — Давай! Прошу, — улыбнувшись и кивнув на стул, быстро прошёл на кухню за бутылкой. Подлив себе ещё алкоголя, присел на кресло позади пианино. — А пока, налей мне еще, — сев за стул, поставил пальцы на клавиатуру, «может…» Возможно сыграть любое произведение с короткими пальцами? Ха-ха, смешно. Кампанелла по-своему сложна, и её разнообразность достаточно удивительно, а особенно запоминаются ноты на 4-й октаве. — Хорошо, — протянув первый слог, налил и в чужой бокал вина. Отпустив последний аккорд, шумно вздохнул, ибо немного приустал, или ему так казалось. Элегантно, как какой-нибудь богач в казино, поворачивается к тому, и закидывает ногу на ногу. Все-таки алкоголь поднял ему настроение и слегка распустил его мысли, то есть, он не особо думает, что говорит, да и хмель в крови придавал уверенности и ощущения себя важной персоной вечера. — Ты замечательно берёшь последние октавы, исполнение чудесное, хм, — поляк встал с кресла, подойдя ближе к сидящему, — знаешь, как играть Лакримозу Моцарта? — Хах, спасибо. Лакримозу? Знаю, хочешь чтобы сыграл? Фредерик снова отставил бокал на пианино и сел слева от Ференца. — Можем вдвоём, — проиграв быстро пару нот из начала произведения, ответил пианист и посмотрел на того. — Можем., — ухмыльнулся, и сыграл продолжение, до определенного момента, передавая эстафету Шопену. — Ладно, давай заново; ты играй, я присоединюсь, — не менее довольно улыбнулся. — Ага, — начинает играть «свою партию». Подождав два такта, Фредерик присоединяется, играя аккомпанементом аккорды в левой руке, а после и повторно за Листом главный мотив правой рукой. Быстро все подхватывает, и вот — цельное произведение! Начинает улыбаться, ибо это ему правда нравится, он даже подумал, почему бы не играть так вместе с ним на концертах? Ярко заулыбался, видя улыбку Ференца и то, как хорошо у них в самом деле получается. Заигравшись, случайно задел руку венгра, «крякнув» при том. Хихикнул, услышав это «кряканье». Украдкой взглянул на того. Чуть смутившись, фыркнул носом и продолжил играть, поглядывая на чужие тонкие руки, что были совсем рядом с собственными, и улыбчивое лицо справа. Давно Фредерик не был так счастлив; все эти концерты даже части этой эйфории не давали, что чувствовал сейчас Шопен, сидя практически вплотную с Листом; играя в четыре руки, слегка коряво от ударившего в голову вина, Моцарта; наблюдая за движениями венгра. Все чудесно, все просто прекрасно, и музыка, и процесс, и положение, и настроение его, — все лучшее в одном месте. Да и представьте, какой фурор будет, если все-таки получится поиграть так на выступление, «Два величайших пианиста нашего времени, вместе исполнили Моцарта в четыре руки». Иногда разрешал себе прикрывать глаза и изобразить наслаждение. Хочется положить своему «соседу» слегка отяжелевшую голову на плечо, но нет, держаться надо. Отыграв последние такты, радостно поднял руки, повернув голову на партнёра по пианино. Дуэт отличный получился! Ещё бы в сон не клонило от алкоголя, и было бы вообще идеально, но и так Фредерик доволен. — Ну что? — улыбнувшись во все тридцать два. — Что? — ярко улыбается ему в ответ, — все чудесно! Знаешь, я подумал, почему бы публично так исполнить эту пьесу? Вот так в четыре руки. — Я буду в восторге, если получится. Но сначала нужно узнать, разрешат ли родственники Амадея, пианист хихикнул. — М-да, совсем забыл про это, только где этих родственичков искать? — В… Австрии, я так думаю, — призадумался поляк, — в любом случае, есть много других произведений музыкантов, которые живы и более доступны для вопросов, — посмеялся, дёрнув плечи, Фредерик. — Хм, можно у Медельсона, попросить, у Шумана…эхм, — вспоминает, кто еще из композиторов имеется с фортепианными произведениями. — Можно, — согласился поляк и взял оставленный бокал, — не устал? — снова повернулся к собеседнику, вопросительно приподняв бровь. — Надо им письма разослать, с просьбой о разрешении… можно даже в Россию послать, — куда-то непонятно куда смотрит, — устал достаточно. — Да… стоит, — улыбнулся, смотря на сонное лицо Ференца, и приобнял одной рукой того, — тоже утомился как-то, — хмыкнув замолчал. — Если хочешь, я могу уйти домой, и ты спокойно отдохнешь, без лишней суеты. — Нет-нет, оставайся, — поспешил возразить, — без тебя будет скучно. — Как скажешь, — усмехнулся, — и что ты дальше собираешься делать? — Хммм, — протянул пианист в думах, — как насчёт прикончить эту бутылку? А там уж и идеи поплывут. — Только за, — выбрался из-под руки поляка и налил уже бокалы, так что они были заполнены на ¾. — Как хорошо, что я недавно закупился вином! — хохотнув, взял свой бокал, — как чувствовал. — О, вот это как? — глоток алкоголя, — повезло же. — В самом деле повезло, — ухмыльнувшись, сделал глоток за тем, садясь на большой кофейный диван. — На такие случаи, всегда стоит где то ещё запрятать алкоголь, — садится рядом. — Да, главное потом не забыть, где запрятал, — подняв мутный взгляд на севшего, слегка посмеялся. В глазах блестит алкогольная муть, чувство самосохранения у него все-таки откуда-то взялось, и тот решил допить свой бокал, в котором оставалось совсем немного, и потом еще один, не более. Осушив ещё один бокал, не решил останавливаться, все равно же у себя дома, что случится-то. С хрусталем, чрез который виднеется уже наполовину выпитое вино, в руке, что слегка шатается, как и сам пианист, смотрит на качающуюся жидкость. Отставил твой пустой бокал, «попили и хватит» — подумал он, и так чувствовал себя не особо хорошо, под хмелем. Сложил руки на груди и так же закинул ногу на ногу, опустил голову будто собирается спать, на самом деле так просто переводил дух. — Мммхх, — помычал поляк, глядя на венгра, — может сыграешь ещё что-нибудь, м? — медленно, стараясь нормально произнести, не путаясь в словах, произнёс после. Хотелось просто посидеть (может даже полежать), слушая спокойную музыку. — Сыграю… а что хочешь? Может твою же прелюдию, которую ты мне играл? — устало потирает глаза, идя к инструменту. — Хм, ну, можешь выбрать любую, которая тебе понравилась, — усмехнулся, смотря снизу вверх, потому как оперся головой о руки, что поставил на колени. Усмехнулся, садившись за инструмент, поставил ногу на педаль, нотная запись, предоставленная Шопеном, лежала перед глазами. Решил играть на своей лад, а ему-то хуле, но помутневшая от алкоголя голова не додумалась до того, что сие может не понравиться автору. Сидя и смотря в спину играющего, сначала не понял, а как осознал, что его произведение так нахально неправильно, по его мнению, сыграли, нахмурился и встал, сразу грозно отложив на стол бокал. Сложил руки груди и медленно подошёл, встав рядом, смотрит в лицо того. — Что. ты. делаешь? — расставив паузы меж слов, прервал игру с лицом глубоко оскорбленного человека. Поднимает на него голову. — Играю, как видишь, а что? — к сожалению, его голова сейчас не соображала, что так можно обидеть человека, так что не замечал ничего такого, а, если бы его произведение неправильно сыграли или переделали, он бы тоже сильно и надолго обиделся. — Ты переиначил. Отрезал Шопен твёрдым голосом. Его очень сильно задело такое пренебрежительное отношение к _его_ произведению, он готов был наброситься на Ференца. — Знаю, и что? Все еще не понимал его негодования, а что тут такого? «Ну он же мне голову не откусит». — И что? — негодующе привскрикнул, все ещё стоя и положив руку на плечо оскорбителя, сжимая пальцами, — зачем?! — Почему бы и нет?! — тихо ругается на немецком, ибо больно. — Потому, что нельзя изменять произведение другого композитора! Это оскорбительно, — не собираясь отпускать, повысил голос. — А что ты кричишь на меня? Мне просто так удобнее, ладно, ладно, извини, больше того не повторится…мхех, — закатывает глаза. — Почему я кричу?! Ещё смеешь спрашивать! — все не успокаивается и смотрит в упор. — Смею! — слегка хмурится, — успокойся и отстань от меня; да, я «согрешил», так я извиняюсь! — Извинений мало! Ох! — драматически ахнув, отпустил плечо, но все ещё стоит, нависая над пианистом и внимательно глядя. Недовольно фыркнул и встал рядом во весь свой рост, стоя от него буквально в паре дециметров. — А что тебе еще нужно? — Ну ты же решил переиначить, ты и думай? — подойдя ближе, цедит сквозь зубы, из-за роста венгра смотря чуть вверх. — Эй, ты на меня не прикладывай, — хватает того за плечи, — я не особо хочу портить с тобой с отношения, понимаешь? Скажи что-либо, и я сделаю. Опустил глаза на руку на плече и, ненадолго уставившись на неё, поднял глаза обратно на лицо Ференца, молча чуть пощурив глаза. Так же молчит и играет в импровизированные гляделки, продолжает держать того за оба плеча, слегка хмурится. Томно ждет ответа. — Что ж, сказать? — расслабив лицо, спокойно говорит, но после на губах появляется небольшая ухмылка; подходит ближе, заставляя венгра пятиться. Медленно пятится назад, кажется, он сейчас в стену спиной упрется, «Что он задумал?», появился некий необъяснимый страх, сглатывает. Продолжает напирать и, доведя до стены, остановился, находясь вплотную к пианисту. Поднимает одну руку, заставляя скинуть с плеча ладонь, и упирается ею в стену рядом с плечом Листа, все так же внимательно глядя в глаза того. Очень нервно на того смотрит, в вопросительном жесте изгибая брови, сам уже слышит бой своего сердца. — И что же ты собираешься делать? Посмотрев без ответа в глаза венгра, перевёл взгляд на алые губы того и припал к ним, накрыв своими. Буквально в один момент вспыхнул багрянцем и полностью прилип к этой стене, что-что, а вот такого поворота событий не ожидал, хотел было отпихнуть, но что-то его остановило. Да и его давно не целовали, а хочется на самом то деле, чтобы любили. Продолжает выцеловывать чужие губы, прикрыв глаза; убирает руку со стену, направив на щеку Ференца. Кожа у него мягкая, и все сейчас поляка распаляет в нем. В животе кружат бабочки, а дыхание спирает от совершаемых действий. Поцеловались и хватит, всю свою силу направляет в руки и отпихивает того от себя. — Ну-ну хватит! Хватит! Чувствует, как у него аж поднялась температура, стоит весь красный. Оттолкнулся из-за рук пианиста, стоя уже менее близко, чем было ранее, и в смущении красный смотрит, то ли от алкоголя, то ли от того, что только что целовал другого мужчину. — Тебе не нравится?.. — тихо и робко спросил Фредерик, боясь смотреть в глаза, — извини. Рассудок чуть прояснился, но мыслить трезво все ещё сложно было /так как сам он совсем не был трезвым/. — Даже и не знаю, — он скорее был в состоянии ахуения и не особо понял нравилось ли ему или нет, — скорее не нравится. Съехал на пол по стене, положил кисть тыльной стороной себе на лоб. Расстроенно посмотрел, но что уж делать, не приставать же против воли того. Опустился к венгру, переживая, вдруг ему плохо стало. — С тобой все хорошо? — участливо спросил Фредерик, смотря наконец в лицо тому. — Все хорошо, не беспокойся, — улыбчиво кивнул тому, — только не делай так, пожалуйста, больше, угу? С ним то все вроде хорошо, это он скорее всего себе накручивает. — Хорошо, — неуверенно было произнесено в ответ. А все потому, что не надо переиначивать чужие пьесы. Присел рядом, смотря куда-то в окно, касаясь порозовевшими пальцами своих губ и думая о чём-то своём. Тот уж усвоил урок, что не переиначивай произведения, тем более при их авторе, а то все плохо будет. Так же смиренно сидит, положив руки себе на колени. Не смеет ничего сказать. Пододвигается к тому практически вплотную. - Эй.., - обнимает того, - Ещё раз извини меня, пожалуйста, - припудренный алкоголем мозг раздул из этого большую проблему.