Фёдора Басманов

— Иоанн, помилуй меня грешного, — умоляю я любовника, стоя на коленях. — Федя, как ты мог? А, Федюша, что молчишь? — голос государя бы обманчивости спокоен. — Прости, сокол мой ясный, опричника своего нерадивого, — говорю я. — Ты по что вызвал биться Малюту? — терял самообладание мой любовник. — Я хотел… — но властная рука царя не дала мне договорить, он сжал мой подбородок, призывая поднять на него глаза. — Силой хотел померяться, Фёдор? Так ты ещё дитя неразумное. Рано тебе с ним тягаться, — кричал Иван. — А если бы Малюта тебя зарезал? — Государь, не вели казнить раба своего, накажи, но не отпускай от себя, — я знаю, что ждёт меня суровая порка, много раз царь обещал мне три десятка розг за битву с другими опричниками, что же лучше так, чем на дыбу. — Ты помнишь, что я тебе обещал за такой проступок? — Помню, царе… — Тогда раздевайся и ложись, — звучал приговор из уст любовника. Я не спеша снимаю кафтан, а затем порты. Мне страшно, а вдруг Иван пошёл за Скуратовым. Григорий Лукьянович запорет до смерти. — Федя, раздевайся полностью, — звучит сладкий голос, вытаскивая меня из моих мыслей. Я снял рубаху и лёг на мягкую царскую постель.  — Ты готов, Федюш? — ответ может быть только один. — Да, мой государь,— отвечаю я. Зачем спрашивает, ведь я полностью в его власти Первый удар лёг посредь ягодиц, Иоанн зол, и я это чувствую. Рука у него тяжёлая, как полагается правителю, да и пороть царь умеет мастерски, что наказание становится пыткой. Второй и третий удары легли выше и с большей силой. Я сдерживал крик боли, как рука, которая приносит столько удовольствию ночью в этой же постели, так сильно карать беззащитную задницу? Четвёртый, пятый, шестой и седьмой удары заставили меня реветь в подушку от невыносимой боли, а ведь это даже не треть наказания. Восьмой удар пришёлся на складку между попой и ногами, я закричал, видя, что это самое уязвимое место, государь ударил ещё два раза, заставив меня стонать от боли. Одиннадцатый, двенадцатый удары были нанесены по диагонали, пересекая предидущие. Это не выносимо, но молить о пощаде нельзя, царь только добавит удары. Тринадцатый, четырнадцатый, пятнадцатый удары рассекли кожу на ягодицах, и я почувствовал, как кровь спекала по бёдрам. Это чертовски больно. Шестнадцатый, семнадцатый и восемнадцатый удары пришлись по спине, я зашипел, больше не могу терпеть. Девятнадцатый и двадцатый удары вызывают новую порцию боли, я уже не пытаюсь скрывать свои слёзы и крики от любовника. — Федя, ты можешь вставать, мой милый, — его тёплая рука провела вдоль спины и по попе. — Но наказание не окончено, я обещал тебя тридцать ударов, ложись ко мне на колени, — звучал приказ царя. Я, смущаясь, лёг к любовнику на колени, мне стыдно, что сейчас меня отшлёпают как маленького. Посыпался град болезненных шлепков, по выпоротой заднице это ощущалось очень неприятно, это было больно, но почему-то меня это возбуждало, я всё также плакал. -Ну всё, мой хороший, ты прощен, — сказал Иоанн. — Спасибо, за науку государь мой, — сквозь слёзы говорю я. Он сажает меня к себе на колени и в знак прощения и в утишение целует меня в уста. Потом валит меня на кровать и проводит рукой по моей груди, я млею под его руками.