Что теперь делать?

      Около месяца спустя.       Хаген сделал петлю ровно посередине веревки и завел ее за спину Стасику. Тот стоял перед ним в одних боксерах и зябко сводил плечи. Охотник расправил и выровнял веревку вокруг шеи, завязал узел на груди.       — Встань ровно.       Стасик вытянулся по стойке смирно, как на параде.       — Молодец! Так и стой пока.       Хаген завязал еще два узла под грудью и на животе.       — Точно не будет видно? — Стасик с сомнением потянул обвязку вокруг шеи.       Хаген вздохнул, терпеливо убрал руки, распрямил перекосившуюся веревку.       — Под твоими толстовками рыцарские латы можно носить, никто не заметит. Встань нормально, как обычно стоишь, и не вертись. Ноги чуть пошире.       Он примерил и завязал еще один узел. Провел спаренную веревку по паховым складкам вокруг члена и пропустил между ног так, что узел лег как раз под яичками, поднял по спине вверх и закрепил в оставленной позади шеи петле. Проверил натяжение, ослабил до комфортного. Разделил веревки, провел по подмышкам вперед, пропустил в петлю под ключицами и завел обратно за спину, потянул слегка, превратив петлю на груди в аккуратный ромб. Он был сосредоточен и сконцентрирован, отодвигая на задний план желание, которое неизменно вызывал полуобнаженный Стасик.       Тот стоял нахмурившись и задумчиво грыз ноготь. Волнуется.       — Слушай, Стас. Не поздно все отменить. Не хочешь с ним встречаться — не надо. Зачем себя мучить? — охотник опустил веревки, сжал в руках острые плечи. Стасик поежился, прикосновения все еще оставались неприятны, хотя постепенно реакции тела ослабевали, бондаж он переносил вполне спокойно.       — Я должен, Хаген, понимаешь? Мы же ради этого все затеяли.       — Вообще-то нет. Напомню. Мы обратились в ректорат Академии за юридической помощью, чтобы защитить тебя от преследования властей и вольных охотников за головами. А также восстановить справедливость и упечь Ван-Хафлинга на пожизненное в самые глубокие жопеня. Теперь ты ценный свидетель и потерпевший. Твое дело разбирает половина юридического факультета во главе с самим магистром Хорн-Питрнмайером, пишут по нему пять дипломных и одну кандидатскую. Если верить юристам, у нас неплохие шансы выиграть дело, и тогда ты лет пять сможешь припеваючи жить на компенсацию. Вот ради чего все затевалось. А выяснить координаты твоего мира можно и без личной встречи с этим уродом.       — Ну, вдруг сам скажет… Зачем-то же он попросил это свидание без свидетелей. Значит чего-то хочет. Я должен попробовать.       — Да понятно чего он хочет… Ок. Как скажешь.       Хаген искренне сомневался, что из этой затеи выйдет что-то путное. Ван-Хафлинг наверняка готовит очередную подставу и просто так из добрых побуждений помогать своему сбежавшему рабу не станет. Такие люди никогда ничего не делают без серьезных оснований и личных мотивов. Фон-Браунберг ведь тоже отказался рассказать, откуда ему привезли Мару. И дал понять, что не требует ее вернуть только потому, что не хочет светиться в этой мутной истории с заговором против члена королевской фамилии.       Они потом сами нашли эту информацию в базах Академии. Правда она им ничем не помогла. В родном мире раса Мары считалась отверженной, оскверненной. Суккубы занимались тем, что продавали себя за энергию. Единственная работа, которая им была доступна — проституция. Стало понятно, что в эту параллель Стасик девочку не вернет. А когда Хаген попытался донести, что это для суккубов нормально и естественно, они жестоко разругались. Стасик обвинил охотника, что он ненавидит Мару и желает ей зла, и дулся еще дня три. Даже после того, как Хаген извинился. И перед Марой лично тоже.       Не то чтобы он правда ненавидел детеныша-суккуба. Даже к приторному цветочному запаху постепенно привык, принюхался. Просто понимал опасность, которую она представляет. Это как завести дома тигренка или львенка, умиляться на него, играть с ним и брать в свою постель, пока он маленький. В один прекрасный день подросший хищник убьет любящего хозяина. Такова их природа.       Ну ладно, ни один нормальный суккуб не убьет донора. Возможно Хаген просто ревновал. Его Стасик в свою постель не брал. Ни разу с той ночи. Вообще ничего не было. Хаген не настаивал, боялся пережать. Сцепил зубы и ждал. Был рядом, охранял, поддерживал, заботился. И ждал. Иногда и сам не мог понять чего…       Он отмахнулся от мрачных мыслей и продолжил вывязывать узор из джутовой веревки на теле парня. Почему-то связывание действовало на него успокаивающе, и охотнику пришлось расширить свои знания информацией о бондаже и шибари. Сейчас, когда всего через полчаса Стасику предстояло встретиться и остаться наедине со своим бывшим хозяином, это умение пригодилось. Невидимая под одеждой обвязка не ограничивала движений, но придавала спокойствия и уверенности.       «Может оно и к лучшему, — успокаивал себя Хаген, вывязывая ровные ромбы на груди, животе и в паху у парня, — Что там говорил магистр ментальной магии? Ему полезны такие встряски.»       Пожилой магистр отвел тогда Хагена в сторонку, пока Стасик подписывал и визировал бесконечные бумажки для юристов, и тихонько поинтересовался:       — А вы ведь не просто его телохранитель, правильно? Близкий друг?       — Очень близкий.       — Тогда вам нужно знать, что этот молодой человек потенциально сильнейший интуитивный маг.       — Интуитивный?       — Именно! Это редкий дар! Но накладывает определенные особенности на его жизнь и в частности образование, и вам стоит об этом знать. Интуиту не приносит особой пользы традиционное обучение. Его способности проявляются, когда в них остро нуждаются, когда он чего-то очень сильно хочет. Хотя и традиционное обучение важно, потому что дает понятие о возможностях магии как таковой. Лучший способ обучения — попадать в ситуации, когда без применения магии не обойтись.       — Хм. То есть все просчеты службы безопасности были допущены специально?       — Безусловно!       — А нельзя было предупредить как-то заранее?       — Он должен искренне верить в реальность происходящего. И лучше не знать о своей особенности как можно дольше. Интуиты — могущественные маги, для них колдовать также естественно как дышать. Но Станислав поздно открыл свой дар и ему придется наверстывать упущенное с нуля. Под нашим и вашим чутким руководством.       Хаген закончил крепить концы веревки на спине, осмотрел еще раз внимательно дело своих рук, подтянул, поправил кое-где. Наконец, удовлетворился результатом, протянул Стасику одежду.       — Я зачаровал веревку… Ничего такого! Просто сигналка. Это не запрещено. Если этот мудак к тебе прикоснется, я узнаю. Клянусь, я вынесу дверь и убью его.       — Не надо никого убивать, пожалуйста.       — Я и так с тобой скоро все профессиональные навыки растеряю. Этого ублюдка я бы пришил с особым удовольствием. Бесплатно. Пусть только даст повод!       — Хаген, там барьер будет. Ему запрещено даже подходить ко мне.       — Прекрасно! Но ты все равно будь осторожен, к барьеру не приближайся и помни, я рядом. И еще — ты можешь в любой момент просто встать и выйти, дверь с твоей стороны не заперта.       Усиленная охрана проводила парня и закрыла за ним дверь, отрезая от Хагена и сопровождавших юристов Академии. Эти полчаса, пока Стасик находился наедине с бывшим хозяином, показались охотнику вечностью. Хоть внешне он выглядел спокойно и только мрачно курил, глядя в окно, внутри все звенело от невероятного напряжения. Он ругал себя и пытался расслабиться, войти в состояние холодного рассудочного ожидания охотника в засаде. Не получалось. В голову лезли гадкие мысли и жуткие предположения, беспокойство сводило с ума. Его отделяла от места встречи лишь одна дверь. Запертая и зачарованная, но всего лишь дверь, которую он сможет выбить, если что-то почувствует. Полчаса тянулись невероятно долго.       Наконец, Стасик вышел. Вид у него был подавленный. Милорд ожидаемо чем-то забил ему голову, смутил, заставил сомневаться и колебаться. Быстро отделавшись от юристов, они махнули к себе.       — Он хочет, чтобы я его выгородил, сказал, что сам поехал в Ондалузию и спровоцировал конфликт. Короче, подтвердил его версию. Есть способ обойти клятву правдивого слова.       Хаген внимательно слушал и не перебивал. Чего-то подобного он и ждал, собственно.       — Он сказал, что адвокат добьется, чтобы наказанием для меня была ссылка в родной мир без права перемещения по параллелям. На других условиях он говорить координаты отказывается.       — Тварь. Ты конечно отказался.       — Сказал, что подумаю…       — Нечего тут думать.       Стасик вскинулся, вспыхнул как спичка:       — Блин, Хаген, я там ваще думать не мог! Как увидел гос… увидел его, я обосрался, Хаген. Я так обосрался! Стоял, как дурак, молчал и кивал. Почему так? Почему я такой?! Если б не барьер… я бы ничего не смог сделать против него. Думал научился… Я же сопротивлялся тебе, помнишь? А с ним… Все как раньше. Молчал и слушал. Молчал, блин, и слушал!       Казалось он чуть не плачет. Хагену хотелось как-то его ободрить, поддержать, но прикоснуться к нему в таком состоянии не решался. А на словах всегда получалось что-то не то.       — Ну… Может у тебя этот… синдром. Послетравматический.       — Пост.       — Что?       — ПОСТтравматический синдром.       — Да. Вот он. Тебя ж звали к мозгоправу сходить. Че не пошел?       — Я думал само пройдет… А он, прикинь, издевается еще. «Тебя все равно никто в расчет не берет. Забавляются только. Что может подстилка из захолустья против милорда? Знай свое место, дырка!» А я молчал, Хаген! Понимаешь? Почему все так?! Ненавижу! Как же я его ненавижу! — он вдруг взмахнул рукой и швырнул что-то в стену. Осколки дождем полетели во все стороны. Паукот шмыгнул под кровать. — Ненавижу! Себя ненавижу! Его ненавижу! А-а-а-а!       Стасик кастил корявые куски льда и швырял их в разные стороны один за другим, засыпая комнату ледяной крошкой. В окно пока не попал, но со стола уже что-то полетело, упал стул. Лицо его перекосилось, рот оскалился, из глаз катились злые слезы. Хаген даже застыл в шоке. Он впервые наблюдал такое. Черт, это может быть опасно. Интуит же! Хрен знает, что может колдануть в таком состоянии. Что с ним делать-то?       Схватил за плечи, развернул к себе и прижал, обхватив двумя руками.       — Пусти! Хаген! — Стасик вырывался так яростно, будто за жизнь сражался, — Отвали от меня!       — Тшшш. Успокойся сперва.       Хаген прижал его к стене, придавил всем корпусом, позволяя молотить себя кулаками, но не давая места для замаха. Парень еще какое-то время колотил его по спине, выкрикивая ругательства. Потом замер, тяжело дыша в плечо охотнику.       — Все. Успокоился. Отпускай, — вытер лицо рукавом.       — Точно?       — Да блин! Точно. Все уже.       Откуда ни возьмись появился паукот, стал тереться об ноги и оглушительно мурчать. Стасик сел на пол, взял Мару на руки, прижал к себе, замер так, прислонившись к стене. На охотника он старался не смотреть. Тот присел рядом, закурил. Кажется, пронесло.       — Хаген, ты ведь знаешь, есть еще один способ, — проговорил Стасик чуть спустя уже почти совсем спокойным голосом.       — Ты про слепок памяти? Хреновый способ.       — А я че-то уже думаю, нормальный. Вдруг я на суде тоже так струшу. Буду мямлить или вообще молчать… А слепок подделать нельзя. «Неоспоримые доказательства». Ван-Хафлинг не отвертится. Как же я хочу, чтоб ему вышку дали! И происхождение по нему вычислить можно, если захватить отрезок чуть побольше. Сразу двух зайцев убить. Поставлю условие: я вам слепок за тот год — вы мне координаты. М?       — По поводу зайцев ничего не скажу, а вот про слепок… Ты помнишь о последствиях? И сама процедура тяжелая, и возможны побочки: головные боли, провалы в памяти…       — Я с детства головными болями мучался. Не привыкать. Это меня здесь подлечили. А про память… Я бы с удовольствием все забыл. Как страшный сон. Будто не было ничего. Совсем. Нечего мне в этом мире помнить.       Хаген умел держать лицо. Даже когда внутри становилось нестерпимо больно. Поэтому голос его не дрогнул.       — Что ж, это твое право. Скажи господину Хорн-Питрнмайеру. В тот же день тебе все организует.       И ушел к себе.       Он мрачно курил в окно, когда в дверь осторожно постучали.       — Хаген. Я… Развяжи меня, пожалуйста.       Охотник молча затушил сигарету. К мучительному чувству, угнездившемуся в груди, добавилась злость. Будто специально изводит! Ведь можно просто разрезать. Зачем сейчас заставлять видеть себя, касаться. Почти обнаженным. Не может он не знать, как влияет на людей. На Хагена.       Стасик уже стянул толстовку, неловко мялся посреди комнаты, не зная раздеваться ли дальше. Охотник подошел, не церемонясь вытряхнул его из футболки и джинсов. Принялся методично развязывать узлы, распутывать веревку с вновь закаменевшего тела.       — Я это… Не про тебя говорил… Ты единственный, кто мне по-настоящему помог.       — Не преувеличивай.       — Все равно… Стремно получилось… Прости.       — Принято.       Хаген ослабил узел на задней стороне шеи, скинул недоразвязанный бондаж через голову. Веревка свалилась к босым ногам Стасика. На бледной коже остались следы, повторяющие витую фактуру. Хаген провел пальцем по рельефному следу со спины на плечо. В ответ по коже прошла крупная дрожь. Его прямо продрало всего. Хаген аж руку отдернул.       — Прости… — опять зачем-то прошептал Стасик, торопливо подобрал одежду и выскочил за дверь.       Все вернулось.       Медленно, но верно Хаген приучал его к своим рукам. И Стасик уже не вздрагивал так от каждого прикосновения. Его можно было приобнять по-дружески, похлопать по плечу, взять за руку… Одна встреча. И все вернулось. Один разговор перечеркнул результаты долгой кропотливой работы. Все напрасно. Видимо пришла пора признать поражение. Да, так будет лучше.       На следующий день Хаген чуть ли не за руку отвел его к господину Хорн-Питрнмайеру и заявил о принятом решении. Пока Стасик оформлял и визировал очередные бумажки, он принял огонь на себя: заверял юристов по десятому разу, что тот понимает степень риска, что решение обдуманное и взвешенное и все готовы к последствиям. За следующие три дня, что Стасику полагались "на подумать", он переговорил с такой массой заинтересованных и глубоко озабоченных стасиковой судьбой лиц, что стал немного больше ненавидеть людей. По сотому разу заверял, что все все понимают, отдают себе отчет и предупреждены о последствиях. Что Стасик не собирается бросать учебу и головокружительные перспективы в мире магии, что узнав координаты родной параллели, не сбежит туда насовсем, рискуя проиграть дело, что он просто хочет навестить родных и не пробудет там больше трех дней. Да, Хаген проследит. Да, он ручается. Да, он осознает и берет всю ответственность на себя.       Хаген никогда еще так не врал.       Процедура снятия слепка прошла штатно. Как только все закончилось и врачи подтвердили, что жизни и здоровью пациента ничто не угрожает, Хаген забрал его домой. Неделю Стасик приходил в себя. Почти все время спал, его мутило, мучали головные боли и головокружения. Это нужно было просто пережить. Дождаться пока заклятия исцеления постепенно восстановят повреждения. Торопиться нельзя, ментальная магия не терпит суеты и не прощает ошибок. Мозги штука тонкая.       Охотнику пришлось переквалифицироваться в сиделку. Отпаивать из ложечки в первый день, когда тошнило даже от воды, провожать в туалет, переодевать, заставлять есть, когда уже мог, но не хотел, выслушивать жалобы, делать остужающие компрессы и массировать затылок. Стасик был так слаб, что тело перестало реагировать на контакт. Он не мог отодвинуться или отстраниться, перестал вздрагивать и дергаться, даже наоборот как-будто стал тянуться к человеческому теплу, а не только тискать паукота. Хаген и наслаждался этой нечаянной близостью и тяготился ей. Сейчас он мог невозбранно и в неограниченном объеме трогать, тискать, гладить. Но ему было этого мало. Да и не стоило тешить себя напрасными надеждами. Ведь это из-за болезни все. Поэтому он ограничивался тем, что требовал уход, не более.       На осторожные вопросы про воспоминания, Стасик пожимал плечами. Пока ему самому сложно было понять, что сохранила память о том периоде. Если начинал усиленно рыться в ней, головные боли усиливались. Однозначно мог сказать, что острота стерлась, сгладились болезненные моменты. Но полученные в тот период знания при необходимости всплывали как из ниоткуда, так что полностью память не была разрушена. К сожалению.       Маре тоже приходилось нелегко. Первые пару ночей Хаген не пускал ее спать со Стасиком, тому было слишком плохо. Паукот упрямо продолжал лезть, путался под ногами, но на предложения перекинуться и помочь нормально не реагировал. Охотник окончательно убедился, что неприязнь у них обоюдная.                     Хаген резко распахнул дверь и вошел, Стасик испуганно дернулся, сидя в постели, но прятаться было уже поздно. Энергично застучал пальцами по экрану, торопясь что-то закончить.       — Опять в телефоне, — охотник отобрал мобильник, выключил, сунул в карман, — А потом будешь ныть, что голова раскалывается.       — Сегодня уже не болит.       — Вчера ты утром тоже самое говорил. А вечером просил топор.       — Хаген, мне правда лучше. Заклятия действуют.       — Отлично! Готов результат исследования слепка. Нам передали координаты твоего мира.       — Ну и что там? Далеко? Когда заработают порталы? — подхватился парень.       — Отсюда только через полтора года.       — Полтора года?       Он опять приуныл.       Хаген присел на кровать, сдвинув дремлющего паукота. Достал свой мобильник.       — Можно поискать доступные параллели в том секторе и портироваться оттуда. С пересадкой.       — И сколько это будет стоить? — с тоской в голосе уточнил Стасик.       — Кстати о стоимости. Ты знал, что можно использовать свою энергию для перехода? Тогда оплата становится символической.       — Правда? А много надо?       — У тебя человек на десять хватит. А то и больше. Туда и обратно.       — Круто! А зачем он тогда вообще нужен? Портал. Без него можно?       — Можно. Но я не умею. Стационарные порталы, кроме самого переноса дают минимальный набор знаний о мире. И язык.       — А, вот как это работает! Понятно теперь. Ну, давай поищем… как их там… остановки. — Стасик придвинулся вплотную к Хагену, заглядывая в его мобильник, облокотился на плечо. Сам. Может не здоров еще, дурно ему?       Они долго так сидели, обсуждали предстоящую поездку, выбирали маршрут, смотрели карты. Стасик был очень воодушевлен.       — Хорошо, что время по-разному идет. Получается, я там меньше полгода отсутствовал. Там сейчас зима заканчивается. Маре надо теплую одежду купить.       — А у нее нет? В чем она до этого ходила?       — В моем.       Паукот втиснулся на колени, привлекая к себе внимание.       — Да Мара, ты поедешь человеком. Это не обсуждается. У нас таких паукотов нет. А люди есть.       — Да пусть паукотом едет, если так хочет. Меньше вес — меньше затраты. А там сдашь на опыты. Еще и деньжат заработаешь… Черт, Мара! Харе кусаться!                     Через три дня они вышли из портала в родном городе Стасика. Когда он чего-то хотел, не успокаивался пока не добивался своего. Вынес всем мозг, но выбил все разрешения в кратчайшие сроки. И вот они здесь… Окраины города, облезлые панельные девятиэтажки, гаражи, грязный снег на дорогах, сугробы… На Хагена навалилась тяжесть окраинного мира, аж дышать стало трудно. Будто попал в щупальцы гигантского спрута, которые оплели, сдавили, навалились тяжестью, жадно высасывая всю доступную энергию. Охотник еще укрепил барьеры, забаррикадировался изнутри. Как они здесь выживают? Стасик, не замечая вампирствующего окружения, просто светился счастьем! Казалось, он сейчас бросится целовать грязную землю или обниматься с прохожими — такими же как он бледнолицыми хмурыми людьми, спешащими по своим делам.              Они сидели рядком на лавочке у подъезда уже час и основательно замерзли, когда невдалеке припарковалась машина. Стасик узнал ее и вскочил с места. Из машины вышли невысокая полненькая женщина средних лет и солидный мужчина постарше. Переговариваясь на ходу, они не торопясь направились к подъезду и вдруг увидели топчущегося в волнении парня.       — Стасик! Боже мой! — вскрикнула женщина. На ее лице отразилась такая гамма чувств, что Хаген не все смог опознать — неверие, надежда, радость, удивление, нежность. Она протянула руки и на нетвердых ногах шагнула навстречу. Мужчина заметил, что она готова упасть и подхватил под руки.       — Мама! — Стасик кинулся к ним и попал в крепкие объятия родителей.       Хаген стоял в сторонке, держал любопытную Мару за руку, чтобы не нарушить момент, и чувствовал себя лишним. Семья обнималась. Бедная женщина от избытка чувств не могла выговорить ничего кроме «Стасик. Сыночек. Мальчик мой!» и повторяла это без конца сквозь слезы и всхлипы, то принимаясь его целовать, то заглядывать в глаза, то судорожно прижимать к себе. Она будто все никак не могла поверить, что он настоящий, живой, из плоти и крови, а не плод ее воображения. А Стасик только бормотал придушено: «Ну мам, ну чего ты? Не плачь!»       Хаген убедился, что Стасика здесь действительно очень сильно любят. Что ж, значит миссия завершена, можно возвращаться с чистой совестью. Охотник хотел закончить с этим побыстрее и не ушел еще только потому, что не попрощаться было как-то не хорошо.       Отец Стасика первый пришел в себя:       — Что же мы на улице? Пойдемте в дом. Наденька, давай я помогу. Стас, это твои друзья? Проходите. Проходите!       Дальше было много разговоров, объятий, слез, суеты, накрытый стол, гости… Узнав о радостном событии, приехал старший брат Игорь и еще какие-то близкие родственники. Стасик рассказывал всем свою легенду о неожиданно подвернувшейся работе и учебе в другом городе, о сумасшедшей занятости и разности часовых поясов, просил прощения… Выслушивал восторги, удивления, претензии и запоздалые советы. Совершенно счастливые родители крутились вокруг него, жадно слушая рассказы, без конца стараясь то обнять, то накормить, все не веря, что пропавший сын неожиданно вернулся. Вся эта кутерьма продолжалась до позднего вечера.       Уже совсем ночью, когда гости разошлись, Хаген лежал в постели и пялил глаза в потолок. Его вместе со Стасиком определили в «детскую», принадлежавшую ранее двум братьям, а ныне пустующую. Было непривычно темно, свет от редких в окраинных мирах звезд почти не достигал земли. Лишь уличные фонари немного разгоняли ночной мрак. В доме еще не спали, слышался шум воды и звон посуды с кухни, негромкий разговор. Сон не шел, несмотря на усталость. На соседней кровати спал счастливый Стасик и это было еще одним мучительным испытанием. Последняя ночь. С рассветом Хаген покинет этот мир и всех его чудаковатых обитателей. У него хватит средств оплатить себе портал, специально для этого обналичил часть сбережений. Знал, что возвращаться придется одному.       Очень хотелось напоследок обнять, поговорить, побыть вместе… Родным Стасик позволял к себе прикасаться, обнимать и тискать, что сразу бросилось в глаза охотнику. Не пытался отстраниться, отодвинуться, не вздрагивал, как это было с Хагеном. Это тоже неприятно удивило.       — Хаген, ты спишь? — вдруг негромко позвал Стасик.       — Нет.       Парень вздохнул.       — Вот и все. Тебе больше не нужно со мной возиться. Хорошо чувствовать себя свободным?       — О чем ты?       — Ну ты говорил же, что профессиональная этика… должен убедиться, что я в безопасности. Ну вот, убедился теперь? Возиться со мной больше не надо.       — Я не поэтому… — Хаген замолчал, обдумывая как лучше объяснить, но в очередной раз не найдя слов сдался, и выдохнул, — Не важно. Ты прав. Завтра я возвращаюсь.       Он продолжал пялиться в потолок, разглядывая причудливые тени деревьев. На душе было тоскливо.       — А тебе хватит на портал?       — Не волнуйся об этом.       — Как это? Не хочу, чтобы ты из-за меня тратился, — он зашуршал одеялом и неожиданно сел на край кровати. Хаген по привычке подвинулся, уступая место, чтобы не касаться, — Давай передам на обратный переход? Это будет справедливо.       Стасик вдруг наклонился и поцеловал. Охотник замер от неожиданности, не веря в происходящее. Никогда! Никогда до этого они не целовались. Губы обветренные и обкусанные сперва толкнулись нерешительно, а после, не чувствуя сопротивления, открылись мягким и влажным и завладели сразу и сознанием и телом. Это произошло так неожиданно, что Хаген не успел отгородиться, а после уже не смог, не захотел. Тело отреагировало в момент! Все внимание сконцентрировалось на губах, языке, во рту. Мягкий магический поток кружил голову, в ушах сразу застучало.       «Черт! Это всего лишь поцелуй. Возьми себя в руки!»       Не получалось. Целовался Стасик тоже великолепно, ловко орудовал языком, с упоением обсасывал губы, со знанием дела ласкал внутреннюю поверхность рта. Хаген потерял контроль, руки сами потянулись, он не успел затормозить… Через некоторое время он обнаружил себя навалившимся на разомлевшего парня сверху. Тела их тесно переплелись, Хаген чувствовал на себе обнимающие руки и ноги Стасика, а сам тесно вжимался пахом в его прикрытую лишь бельем промежность. Вдруг обожгло осознанием нереальности происходящего. Он решительно высвободился, сел на край кровати, взъерошил ежик волос.       — Ты чего, Хаген?       — Это как-то... неправильно.       — Прости… Я… тогда пойду, — Стасик подскочил, но Хаген поймал его за руку, остановил.       — Погоди. Я тебя не пойму. Ты же шарахался и вздрагивал от меня все время. Почему сейчас сам пришел?       — Не знаю. — Стасик стоял перед ним, виновато опустив голову, теребил край футболки, пряча выпирающий из-под белья стояк. С трудом подбирал слова, словно боялся сказать что-то лишнее или неправильное, — Захотелось… почему-то. Я понял, что если не сейчас, то уже никогда. Тебе неприятно?       — Глупый вопрос. Я уже говорил, как к тебе отношусь.       Парень сжался, будто желая отгородиться, обнял себя руками.       — Когда? — сардонически хмыкнул он, глядя куда-то в сторону, — Во время секса? Во время секса люди всегда… несут всякий бред. Я даже не думал…       — Я никогда. Не несу. Бред, — четко и раздельно произнес Хаген.       Стасик дернулся от резкого тона охотника, взмахнул кудряшками, одновременно распахнув глаза, встретился прямым взглядом.       — Прости… — невнятно пробормотал, потряс головой, и снова поймал пронзительный контакт глаз. — Но тогда получается… — казалось, слова даются ему с большим трудом, — Я для тебя не только задание?       Хаген захлебнулся воздухом. «Что?! А мои танцы с бубнами, дабы ненароком не спугнуть, не сказали об обратном?! И признания все?! И реакции тела?! Блин, неужели и правда не понял…» Хаген ошеломленно смотрел на мальчишку, осознавая многое в этот момент. Значит, не был холодным и безразличным? Значит, сам думал, что для охотника он пустое место? Затянувшееся задание? Досадная помеха? Ассасины... Кодекс чести... Господи! Как логично-то. И почему такой вариант сразу не пришёл в голову? Конечно парень нормального отношения не видел, и просто не смог отличить.       Хаген в возмущении выдал сумму своих измышлений:       — Конечно, нет. Возился бы я столько с тобой ради задания!       — Тогда получается, ты… — Стасик смешался и замолчал, уже догадываясь, но не решаясь произнести вслух.       — Получается, — подтвердил Хаген, взял за руку и, не чувствуя привычной ответной дрожи, решил прояснить до конца, — Так тебя больше от меня не штырит? Выходит это ты тоже забыл? Можно трогать сколько хочу?       — Наверное…       — Ну-ка иди сюда, проверим, - резко притянул и сграбастал с одним лишь тихим «ойк», но без малейшего сопротивления или нервного вздрагивания. Хватит бегать вокруг да около, время брать своё. Напрямик, без экивоков, а то набегались уже, точнее чуть не разбежались.       Усадил его к себе на колени и принялся осторожно гладить. Стасик хихикал от щекотки, но не отстранялся, наоборот льнул к рукам и подставлялся под ласковые ладони. Потом снова притянул прямо за голову и новый оглушающий поцелуй вышиб все мысли у охотника из головы. Это было похоже на сон или мечту. Они стащили друг с друга футболки и Хаген начал методично и с удовольствием исследовать отзывчивое тело губами. Тонкую шею, яремную ямку, ключицы, плечи, пробитые соски. Стасик изгибался в его руках, податливый как пластилин, подставлял бока под руки, терся пахом о пах и отчаянно сопел, сдерживая стоны. Хаген забил на сомнения, отдаваясь разгорающемуся внутри жару, энергия струилась, брызгала то тут, то там, добавляя остроты ощущениям. Но ему и без того доставляло невероятный кайф просто гладить выступающие ребра, впалый живот, тощие ягодицы. Он первый оттянул резинку трусов и обхватил крепкий стояк всей ладонью.        Им хватило одних только рук, смоченных слюной. Приспустив белье они ласкали сложенные друг к другу члены в две руки. Хагена невероятно заводила близость желанного человека, его открытость и доверие. Никогда еще Стасик не отдавался так легко и охотно. Уткнувшись в худое плечо, охотник чувствовал нарастающее внутри большое всеохватывающее чувство. Навстречу льющейся бурлящим потоком энергии поднималась горячая волна удовольствия, замешанная на глубинном осознании правильности происходящего. Когда любишь, хочешь обладать полностью. И отдаваться так же. Вдруг в плечо, куда сопел Стасик, вонзились зубы, заглушая рвущийся наружу стон. Тело парня сотрясали одна за одной судороги оргазма, заставляя его скрючиваться, сжимая бедра, и дрожать. Волна хлынувшей магической силы столкнулась с рванувшейся вверх по позвоночнику волной оргазма, схлестнулась внутри и разлетелась миллионами сверкающих брызг.       — Хаген, тебе понравилось? — пробормотал Стасик, нежась в объятиях и не спеша их покидать. Не отворачивался к стене как обычно, а наоборот льнул всем телом. Это тоже было непривычно и неожиданно, но невероятно приятно.       — Угу.       — Может… тогда… останешься подольше?       — Зачем?       — Ну… я подумал… - забормотал он упавшим голосом.       — Нас ждут максимум через неделю на очередном слушании, - прервал его Хаген, - Так что у нас еще в запасе день, потом назад.       — Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?       — Конечно. Я не могу допустить, чтобы любимый человек прозябал в такой дыре.       — Любимый человек?!       — Да. Ты не согласен?       — Я конечно! Согласен… Но… как же мама? И Мара?       — Теперь ты можешь навещать родителей, когда захочешь. А Маре найдем школу, пусть учится. Хватит животную жизнь вести.       — Ты же ее ненавидишь.       — Это не так. Просто не хочу делить тебя ни с кем. Тем более с суккубом, которому нужна только еда.       — Хаген! Ты что ревнуешь? К Маре? Совсем дурак? - воскликнул Стасик, догадавшись о причинах взаимной неприязни этих двоих.       Хаген лишь пожал плечами.       Покурить он пошел на балкон в зале. Пробрался почти наощупь по темной комнате, выскочил на мороз, сделал три быстрые затяжки и вернулся. Диван, где должна была спать девочка, пустовал. Куда отправилась проголодавшаяся малышка, можно было догадаться по льющемуся с кухни свету. Хаген подошел и застыл в дверях. Мать Стасика убаюкивала в объятиях Мару, приговаривая что-то ласковое. Лица у обоих были заплаканные.       — Мама, что случилось? Почему ты плачешь? — возник из-за спины Стасик.       — Стасик, сыночек мой! Почему ты не рассказал? Я бы все поняла.       — Что рассказал? — произнес тот вдруг упавшим голосом.       — Все! Как трудно тебе пришлось. В чужой стране. Как тебя кинули там, обманули. Сколько работал, чтобы поступить в этот… эту академию. И еще заботился о сиротке. Машенька мне все рассказала. Бедная девочка! Сколько ей пришлось пережить, — у доброй женщины по лицу катились крупные слезы.       — Мара?       — Я сделала все правильно, — проговорила девочка, и Хаген понял, что впервые слышит ее голос.       — Конечно правильно! Мы ведь твои родители, все поймем. И поможем. Да, Пашенька?       — Конечно, Наденька. Что случилось? — на кухне появился хозяин дома.       — Стасику надо возвращаться. Он с таким трудом поступил. Нужно учиться, жизнь налаживать. Мы подождем. Теперь мы знаем, что с тобой все в порядке. И друг у тебя есть. А Машенька пусть здесь остается.       Стасик только глазами хлопал в шоке от скорости развития событий.       — Но…       — Ребенку нужна мать. Родители. Нормальный дом, а не общага, — безапелляционно заявила женщина, прижимая к себе Мару, — Дорогой, у тебя столько связей, ты ведь сможешь сделать девочке документы?       — Нужно подумать.       — Я уже все придумала! Скажем, что племянница троюродная из Нижневартовска. Учиться приехала. Детскую отремонтируем, все равно пустая стоит. Пусть там Машенька живет. Я сама буду с ней заниматься, а с сентября в школу пойдет. Форму надо купить. И одежды всякой. Такая красивая девочка! Паша, я же так доченьку хотела! Помнишь?       Хаген, поняв, что здесь уже все решили без них, потянул Стасика из кухни.       — А можно мне тебя мамой называть? — проговорил ангельский голосок за их спинами, подтверждая его уверенность, что Мара не пропадет.       — Хаген. Это нормально? Разве так можно? — переживал Стасик.       — Можно. Мара будет послушной и ласковой дочерью, очень контактной и общительной. Твоя мама любит обниматься?       — Даже слишком…       — Отлично. А потом Мара подрастет и сама решит оставаться здесь или уйти в другую параллель. Мы будем их навещать.       — Ты так говоришь, потому что хочешь от нее избавиться.       — Если подумаешь, сам поймешь, что это отличный вариант для всех. Все хватит болтать, спи давай. Завтра возвращаемся, — и Хаген прижал покрепче своего Стасика, которого теперь не нужно делить. Ни с кем. Абсолютно!