PWP: про тебя и твоих волейболистов

— tooru.

Кофе остывал, томно предвкушая прикосновение чужих губ. Ты с тихой грустью наблюдала за призрачным дымком, что, подобно робкой душе, танцевал над темной гладью, взмывал ввысь и бесследно таял в утреннем воздухе. Мысли в это утро напоминали этот танец – такие же эфемерные, неуловимые, рассыпающиеся прахом при малейшей попытке их удержать. День обещал быть долгим и пасмурным, но что-то внутри щемило от предчувствия – ведь рассвет ты встретила не одна. На кухне царила звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов. Каждая секунда отдавалась гулким эхом в пустом пространстве между вами. Ойкава сидел напротив, его взгляд, глубокий и изучающий, скользил по твоему лицу, словно пытаясь прочесть все мысли, что терзали разум. Солнечный луч украдкой пробился сквозь неплотно задернутые шторы, выхватывая из полумрака пылинки, кружащиеся в медленном вальсе. Они напоминали крошечные искорки надежды, что едва теплились в твоей душе, но ты до сих пор не могла разобраться ни в себе, ни в своих чувствах к парню, сидевшему рядом. Уловив твое настроение, Тоору откашлялся и, нарушив хрупкую тишину, протянул руку через стол. Его прикосновение было легким, едва ощутимым, но от него по телу пробежала дрожь. Ты подняла глаза и утонула в его взгляде, в котором отражались и тревога, и робкая решимость. В этот момент время словно замерло, оставив вас наедине с невысказанным. — Прости, — тихо произнес он, и эти слова, словно хрустальный звон, разбили молчание. Предчувствие сгущалось, обволакивая комнату густой пеленой. Кофе остыл окончательно, но ты этого уже не замечала. Вся твоя сосредоточенность была направлена на Ойкаву, на слова, что сейчас прозвучат, и на ту новую реальность, что возникнет после них. — Я такой идиот, — его тихий, спокойный голос навевал обманчивое ощущение покоя, хотя в целом произносимое им оправдание возвращало в пережитый кошмар. — Мне не стоило переходить черту и так откровенно говорить о своих чувствах. Я так виноват. Он говорил, а в голове тут же вырисовывалась недавняя картина. Ойкава на пороге, в его глазах трепет, а на щеках легкий румянец, выдавший чуть ранее принятое «лекарство для храбрости». Теперь эта пелена спала, и на сердце оставался неприятный осадок. Он был прав, что извинялся, однако даже извинениями, казалось, невозможно было искупить то, что он натворил. Когда минувшей ночью с его губ сорвалось признание в чувствах, буквально выпаленное с жаром и нетерпением, тебя охватило замешательство. Обычно в кино люди говорят о любви в более интимной обстановке или хотя бы романтическом ключе, но Тоору словно не знал об этом, ровно как и не знал о том, как читать твою реакцию. Юноша воспринял искреннее удивление не как замешательство, а как прямой отказ, а потому просто потерял самообладание. Он начал осыпать вопросами касательно того, почему ты не любишь его в ответ и за что заслужил твой холод. Его истерика не поддавалась усмирению, а понимание того, что тебе было необходимо время, чтобы принять его чувства, полностью отсутствовало. Ойкава точно был не в себе. Ты впервые видела его таким открытым, ранимым и разбитым. Неужели все эти эмоции всегда были ему присущи? Неужели он, ввиду своего достаточно высокого статуса капитана, все время был вынужден их скрывать? Тогда тебе не нашлось, что ответить, а потому ты пригласила его к себе в дом, и хоть до рассвета оставалась всего пара часов, оказавшись подле тебя и не получив заветной взаимности, Тору постепенно стал успокаиваться, точно понимал, как выглядел со стороны. Вина задавила его, и на какое-то время он поник, не решаясь нарушить тишину. И теперь, когда рассвет вошел в свою полную силу, меланхолия парня отступила, и он был готов говорить уже не на повышенных тонах, а спокойно, как и следовало с самого начала. — Глупо было рассчитывать на взаимность и твою радость, я, наверное, просто неисправимый оптимист, — говорил он, сжимая твою руку и бережно гладя нежную кожу. — Ты простишь мне все, что произошло? Немного помолчав и задержав взгляд на ваших руках, ты наконец заговорила. — Я не злюсь, — твой голос звучал ласково и нежно, в сравнении со все еще взволнованной интонацией Ойкавы. — Просто ты испугал меня, да и соседи, наверное, тоже удивились. Это было странно и сумбурно, но я ни в коем случае на тебя не злюсь, Тоору-кун. И если бы ты дал мне время, я бы ответила на твои чувства, но ты оказался так расстроен, что первым делом я думала о том, чтобы тебя успокоить, а не… Он перебил тебя, услышав то, что хотел. Ойкава поднялся со стула, не отпуская руки, обошел стол и встал перед тобой на колени. — Ты меня любишь? — точно не веря произносимому, взволновался парень. Ты слегка улыбнулась его реакции и свободной рукой коснулась щеки юноши. — Скорее да, чем нет, но я не хочу тебя мучить неизвестностью или обманывать. Мы же общались исключительно в школе, никогда никуда не ходили, а такие слова, как «люблю», говорят далеко не после первого свидания. Он снова опечалился. В его глазах отразилась уже знакомая тоска, смешанная с осознанием того, насколько плохо он разбирался в тонкостях отношений. Спешил, словно за ним кто-то гнался или просто боялся вновь потерять отношения, в которых слишком сильно нуждался? Однако, внезапно озарившая разум мысль, придала ему некую уверенность. — Тогда я должен влюбить тебя в себя. Верно? Ты пожала плечами. Сердце сжалось от боли при взгляде на его страдания, – нет, он не желал получать какой-либо другой ответ, кроме того, что нарисовал в своих мечтах. А ведь забавно получилось, – еще минуту назад он извинялся за оказанное давление, а теперь снова наседал так, будто состоявшегося диалога не было. — Наверное, — ответила ты и отодвинулась, укладывая руки к себе на колени. — Тогда позволь мне доказать, что я достоин твоего сердца. Стыдно признавать, но ты даже не успела никак среагировать. То ли из-за недостатка сна, то ли потому что сама этого хотела, но ты позволила Ойкаве прикоснуться к своим губам нежным и таким волнительным поцелуем. Теперь он не давил на тебя. Его прикосновения были нежными, робкими, но вместе с тем достаточно уверенными, — он очень старался понравится. Тоору целовал тебя очень ласково и бережно, вкладывая в соприкосновение губ сакральный смысл своих искренних чувств. Через мгновение, которое по воле эмоций и первых впечатлений, растянулось на продолжительные несколько минут, Ойкава отстранился. Он помнил о сожалениях, а потому не планировал доставлять тебе дискомфорт. Его близость, пусть и мимолетная, пробудила странную тоску по несбывшемуся, по ускользающей возможности этого краткого поцелуя. Ты осознала, что жаждешь большего, что чаша весов, прежде балансировавшая между "да" и "нет", теперь безоговорочно склонилась к одной стороне, к невысказанному, но всепоглощающему откровению. В душе зародилось сожаление о былой холодности, но ведь ты не привыкла обнажать свои чувства, и потому, когда он отстранился, ты не позволила ему оставить тебя надолго. Обхватив его лицо ладонями, ты вновь притянула Тоору к себе. Возобновившееся прикосновение пронзило тело разрядом, обжигающим блаженством эфемерной близости, отчего сердце бешено заколотилось, готовое вырваться из груди от осознания, что первый поцелуй подарила именно ты. Не раздумывая, почувствовав твое очевидное согласие, Тоору перехватил инициативу. Не прерывая поцелуя, он поднялся, увлекая тебя за собой, и, обхватив талию, с легким толчком прижал к кухонному столу. Невольный вздох сорвался с губ, который Ойкава тут же заглушил новым поцелуем. Глубоким, страстным, до головокружения умопомрачительным, от которого ты, казалось, разучилась дышать, всецело отдаваясь во власть захлестнувшей стихии. Ты понимала, к чему могла привести подобная раскованность, и, черт возьми, жаждала этого. Дома вы были одни, и губы Тоору все настойчивее требовали ответа, вынуждая открывать рот шире, впуская его мягкий, но напористый язык. Ладони скользили по ночнушке, нерешительно блуждая то вверх, то вниз, так и не осмеливаясь проникнуть под шелковистую ткань. Быть может, если бы ты действительно не испытывала к нему чувств, как пыталась убедить себя прежде, внутри не возникла бы эта острая, нестерпимая потребность в его прикосновениях, которую вызвала эта странная нерешительность. — Можешь снять её, — с придыханием произнесла ты, на долю секунды разрывая поцелуй. — Знаю, ты хочешь. — Уверена? — продолжая осыпать твое лицо поцелуями, спросил Ойкава. Он тоже понимал в каком положении вы находились, но без твоего согласия не желал переходить черту дозволенного. — Мы можем остановиться в любой момент. Только скажи. Поцелуи, словно в насмешку над произнесенными словами, переместились на шею. Воздух в груди сжался ледяным комком, лишая возможности говорить, но ты, собравшись с силами, выдохнула: — Ты не сможешь… Горячее дыхание опалило нежную кожу, заставляя выгнуться в сладостной истоме, прижимаясь к нему сильнее. Истина хлестнула его острее, чем можно было предположить, и, словно повинуясь твоим словам, Тоору с нарочитой небрежностью стянул с тебя ночнушку. Его губы, словно хищный зверь, тут же впились в ключицу, оставляя за собой след горячих поцелуев, а затем плавно спустились к груди. Ты вновь затаила дыхание, когда знакомый жар прильнул к одному из сосков. Разум покинул тебя в тот самый миг. Словно птица, выпущенная из клетки, он взмыл ввысь, отдаваясь на волю инстинктам, жажде свободы, раскрепощенности и вседозволенности. Ты не хотела, чтобы Ойкава ограничивался лишь этими касаниями. Его руки все еще покоились на талии, и ты, немедля, вновь взяла инициативу. Перехватив его ладонь, плавным движением ты направила ее прямо под резинку пижамных шорт. Ойкава не возражал. Напротив, осознание твоей жажды и трепета перед ним придало ему уверенности. Его вопрос, так и оставшийся без ответа, более не нуждался в подтверждении. И когда упругие пальцы спортсмена коснулись тебя между ног, Тоору, звучно причмокнув, оторвался от груди и, с лукавой ухмылкой, произнес, смакуя каждое слово: — Не думал, что простые поцелуи способны так тебя возбудить, — прошептал он, поднимаясь и заглядывая в твои потемневшие глаза. — Я чувствую, какая ты влажная и горячая… Если это не любовь, то что это, скажи мне? В ответ ты лишь прикусила нижнюю губу, играя с ним, как кошка с мышкой. Его пальцы скользили, оставляя за собой мокрый след, распаляя сильнее прежнего. Ноги невольно подались, раскрываясь навстречу, безмолвно моля о более глубоких прикосновениях, о той ласке, по которой так отчаянно изнывало тело. — Тогда мне придется снять и шорты, — промурлыкал парень, окидывая взглядом полуобнаженную девушку перед ним. Кожа пылала, манила, словно звала отдаться ему прямо здесь и сейчас, без остатка. — Ты уверена, что хочешь? — Ты не стеснялся рыдать у меня на пороге, клясться в вечной любви. Но стоило дать тебе хоть малейшую надежду, как сомнения закрались в твою душу, и вся решимость улетучилась? Что случилось, Тоору-кун? Неужели боишься своего желания? Его лицо помрачнело от твоих слов, но колкость укола достигла цели. Ты почувствовала, как в нем поднимается волна страсти, настоящая, необузданная, и в этот момент поняла – он твой. Ойкава с силой прижал тебя к углу стола, его торопливые движения, резкие и почти грубые, сорвали с тебя последнюю одежду. В миг ты почувствовала себя до крайности уязвимой, неприкрытой, ведь впервые предстала перед ним в таком откровенном свете. Но Тоору, казалось, совершенно не смущала эта нагота. Он прижался пахом к твоей промежности, и в его взгляде читалось неприкрытое, почти хищное удовольствие. Он рассматривал тебя, словно произведение искусства, отмечая, как вызывающе и развратно выглядит твое обнаженное тело на фоне его, — одетого. И даже внушительный выступ, отчетливо видневшийся сквозь спортивные штаны, не нарушал этой картины, а лишь добавлял ей остроты. С тяжелым, протяжным выдохом, после нескольких минут созерцания твоей истинной сущности, Ойкава наконец-то вынес свой вердикт. — Ты просто невероятна, даже мои самые смелые фантазии не смогли бы представить тебя в подобном образе. — Он усмехнулся, а затем продолжил: — Голова кругом лишь от мысли того, что ты позволишь мне войти в тебя. С этими словами ты протянула ладонь, и юношеская щека, словно ища утешения, прильнула к ней. Он, казалось, не верил в реальность происходящего, хотя сам и затеял эту игру, будто втайне надеялся на нечто иное. Его смущение, эмоции, что бурлили в нем, как лава в жерле вулкана, доставляли тебе странное удовольствие. Кто бы мог подумать, что чувствовать себя любимой, желанной до такой степени – это блаженство, пронзающее до дрожи в костях, до истомы, способной помутить разум, если Тоору осмелится. Предвкушение терзало, и ты невольно прижалась к упругому выступу на его штанах, мгновенно приковывая к себе взгляд. — Не боишься? – прошептала ты, и в выразительных глазах напротив вспыхнул знакомый, хищный огонек. — Нет, – выдохнул он, – я слишком сильно хочу тебя, чтобы чувствовать что-либо еще. С этими словами Ойкава подался вперед, руки скользнули к краю футболки. Задрав ее и прикусив ткань зубами, чтобы не запачкать, он открыл твоему взору совершенство своего тела. Напряженные мышцы играли под кожей, а линии бедренных жил терялись где-то под тугой резинкой приспущенных штанов. Понимая без слов, ты послушно откинулась на стол. Его взгляд, словно зачарованный, был прикован к изгибу твоей промежности, а пальцы уверенно сжали на талию. Он медлил, но это было лишь обманчивое впечатление. На самом деле, Ойкава просто наслаждался моментом, утопая в предвкушении. Смотрел на то, как плавно входил его член. Ты не сразу это осознала, но когда влажных стеночек коснулось упругое, настойчивое основание, тебя пронзила дрожь. Парень, казалось, не заметил этого волнения, а продолжал входить, медленно и уверенно заполняя тебя. Его тепло обволакивало, навязчивой пульсацией разливаясь по телу, сводя с ума от сладостного предвкушения. Ты готова была взмолиться, прося Тоору ускориться, но едва открыла рот, как из него вырвался стон – Ойкава толкнулся глубже, вызывая упоительный спазм, а его бедра звучно шлепнулись о твои. Теперь он был полностью внутри. Тяжелое дыхание, готовое сорваться на сдавленные вздохи, глушила закушенная ткань футболки. Тоору двигался, постепенно входя и выходя из тебя, каждое движение казалось глубже и интенсивнее предыдущего, перехватывая дыхание раз за разом. Нарастающее волнение зрело внизу живота, усиливаясь с каждым толчком, концентрируясь в одной точке, которая превращалась в запредельную негу, не просто удовольствие. Она тянула и вожделела, требуя прикосновений вновь и вновь, словно готовая взорваться, ныла и просила Тоору быть настойчивее, но он, казалось, намеренно растягивал каждое движение, дразня и мучая. Сначала ритм его движений был яростным, напористым, но вскоре перешел в тягучие, размеренные волны. Стало ясно: Ойкава стремился доставить наслаждение тебе, прежде чем утонуть в нем самому. Он ловил каждый твой стон, не отрывая взгляда, с силой сминая ткань футболки в зубах. Казалось, ему было не менее хорошо, но он изо всех сил сдерживался, стараясь продлить момент. Слышалось его тяжелое дыхание, виделась вздымающаяся грудь, чувствовалось, какое усилие он прилагал, чтобы не потерять контроль. Сквозь пелену удовольствия ты наблюдала за ним, за каждым движением. За тем, как напрягались мышцы рук, как каменел пресс, как он прищуривался, когда его член входил до самого основания. В этой самоотверженности он казался прекрасным, не только как возлюбленный, но и как любовник, готовый на все ради твоих желаний. В порыве захлестнувших чувств ты приподнялась и обхватила его плечи, оставив между вами лишь тонкую грань, чтобы самой увидеть то, от чего он не мог оторвать глаз. Тоору оказался прав, зрелище того, как входил его член было волнующим. Задыхаясь от наслаждения, ты невольно начала стонать в такт вздохам Ойкавы. Он наращивал темп. Твоя податливость вдохновляла его, распаляя в нем восторг, который тот спешил выразить, даря тебе упоительные ощущения скорого завершения. Тоору уже не просто держал ритм, а разгонялся, входя все глубже, почти не выходя, лишь слегка замедляясь. Движения становились все настойчивее, ощутимее, чувство наполненности не прерывалось, и томительная истома, терзавшая тебя, начинала преображаться. Словно снежный ком, она росла, вбирая в себя всю силу, с которой он обрушивался на тебя. Ты цеплялась за его сильные плечи, едва сдерживаясь. Ощущения были настолько яркими и всепоглощающими, что ты едва могла контролировать себя. Стон постепенно перерастал в крик – обреченный и волнующий, способный разбудить чувства, став тем предзнаменованием, той подсказкой, которую так ждал Тоору. Теперь он полностью сосредоточился на себе, чувствуя, как ты становилась все более влажной и узкой. Сердце бешено колотилось, Ойкава не останавливался, стремясь достичь вершины вместе с тобой, чтобы не только тела, но и голоса слились в едином стоне экстаза. Оставалось совсем немного, когда ты, извиваясь, прижалась к его груди и сжала внутри себя с новой силой, забвенно отвалятся тому самому чувству настигшего оргазма. Пронизывающее ощущение буквально сковало тебя. Оно охватило все тело, натягивая нервы до предела долгожданного блаженства, готового взорваться где-то внизу живота, превращая каждое ощущение в нечто невероятное, желанное, сладостное. Ты даже не заметила, как Ойкава, успевая в последние мгновения, одним резким движением покинул тебя. Он излился на твой живот, и лишь после этого отпустил футболку с таким же облегченным стоном, которым ты разразилась мгновение назад. Дыхание отказывалось подчиняться. Обессиленная, ты прильнула к нему, положив голову на плечо, утопая в его объятиях. Дрожь еще плясала по телу, отголоски недавней бури наслаждения все еще волновали кожу. Мысли путались, не в силах вынырнуть из омута, сотворенного Тоору, из вихря эмоций, им пробужденных. Это казалось нереальным, обрушившимся штормом, но в самой глубине души, вопреки всему, царил штиль. Долгожданное умиротворение и полная истома накрыли с головой, лишая последних сил, оставляя лишь пеструю палитру чувств. Ты обняла его крепче, и он с готовностью прижал тебя к себе, ласково шепча на ухо: — Очень люблю…