Возлюби ближнего своего

      С Волковым всё было впервые.       Первая питерская крыша, первый разговор по душам, первый обжигающий глотку алкоголь, первый неловкий поцелуй в тринадцать.       — Но я хочу попробовать, — тянет наигранно капризно Разумовский. А может и не наигранно. В них сейчас алкоголя больше, чем в большинстве подростков на Последний Звонок. Волков пытается его угомонить, но издает лишь недовольное бурчание. Он даже не сразу замечает рыжую бестию на коленях. Они сидят на балконе заброшенного дома с двором-колодцем за чертой Петербурга. Тут холодно и грязно, но губы Разумовского обжигают, а заходящее солнце заставляет рыжие волосы отливать огнём. Они больно стукаются зубами, сталкиваются носами и чувствуют чужую улыбку, но всё слишком правильно, чтобы кто-нибудь из них отстранился.       С Разумовским вообще всё кажется нормальным. Им тринадцать — они впервые целуются на балконе питерской заброшки, им шестнадцать — они запираются на щеколду, и Разумовский стонет под ним. Волков втайне готовился к этому и старался доставить удовольствие в первую очередь Разумовскому. Старался, пока рыжеволосый не опрокинул его на спину, и сам не насадился сверху. Волков срывается и выходит неописуемо.       Волшебно, прекрасно, приятно до одури.       Волков думает, что только один в их отношениях называет секс «просто потрахаться». И это, на удивлении, не он.       Разумовский — настоящая бестия, которая вставляет свои 3 копейки всегда и везде. Он не боится ни-че-го, зная, что у него есть настоящий верный пёс, прирученный волк. Олег готов играть любую роль, только бы видеть эту мягкую улыбку, которую показывают лишь ему, сжимать чужую ладонь, убегая от наряда полиции из-за нарушенного комендантского часа.       Волков влюблён. И это взаимно. Всё слишком замечательно, даже гротескно.       — Я уезжаю в Москву, — Разумовский сидит на подоконнике уже бывшей их комнаты. Сегодня последний день перед выселением, небольшие сумки уже собраны и слова благодарности воспитателям сказаны. Разумовский не поднимает взгляд. — Я набрал максимальный балл в МГУ и поступаю бесплатно. — Голос предательски дрогнул. Разумовский не дурак, понимает, что Волков не согласится на его авантюру, не уедет с ним в столицу, не... Он может еще много, что сказать, но мысли прерывает тихий смех.       — Поздравляю, — рука зарывается в отросшие рыжие волосы, на лице играет улыбка. — Ты это заслужил. — Разумовский поднимает голову и встречается с искренней радостью в чужих глазах. Он тянется вперёд и оказывается в крепких объятиях. Разумовский, уткнувшись куда-то в плечо, слышит почти неразборчивую фразу. — За тобой куда угодно.       Волков почти не лжёт, потому что действительно поступает в Москву. Только вот юриспруденция ему не даётся, и после зимней сессии он покидает стены университета. Волков ловит чужой судорожный вздох губами в их последнюю ночь перед призывом. Разумовский, который говорит исключительно сарказмом, смотрит лисьим взглядом и злится на «ты как кисейная барышня», срывается на скулёж и тихо-тихо обещает дождаться.       Волков в нём не сомневается.       Встречи редкие, всего на несколько часов. Они сидят вместе, сократив расстояние в ноль и перешептываются о чём-то глупом, будто не у них следующая встреча произойдёт, дай боже, через месяц. Писем и коротких сообщений не хватает, и Разумовский отправляет фотографии. Себя, университета, Москвы и даже Петербурга, в который он ездил на неделю. Ему страшно до глубины души, что Волков не вернётся. Прирученный пёс распоясывается на свободе, верно?       Волков не умеет отвечать так, как хочет. Он тихо благодарит в телефонную трубку каждый вечер, держит светлый образ в голове. Верный пёс действительно распоясывается на свободе, но даже спустя десяток лет слушается исключительно хозяина.       — Кисейная барышня, — Волков прижимает тело близко-близко. Самый интимный момент их жизни. Разумовский держится неровно, ноги почти не стоят, но не он разрывает объятий. — Дождался всё-таки.       Оба понимали, что Волкова могут отозвать в любую точку планеты в следующую секунду, поэтому ценили каждый момент вместе. Они снимали небольшую однушку в Чертаново, пока Разумовский работал над супер-важным-ты-увидишь проектом, а Волков старался сохранить хотя бы надежду на здоровье после 3-х ночей без сна и нескольких пар в день рыжего в университете. Разумовскому необходима поддержка, Волков был рождён для её осуществления.       — Это перевернёт представление о свободе, — они лежат на раскладном диване и смотрят какую-то мелодраму. Разумовский рассказывал всё-всё-всё, а Волков слушает. Всё слишком гармонично.       Конечно, у них бывают ссоры: Разумовский темперамент зачастую трудно обуздать, как и холодную ярость Волкова. Каждое брошенное в порыве злости слово въедается под кожу, и кто-то всегда уходит на всю ночь, но возвращается назад, потому что зависимость слишком сильная. Они просто не видят жизни друг без друга.       Разумовский падает на колени, судорожно сжимая повестку Волкова в Сирию. Он смотрит своими блестящими от невыплаканных слёз глазами.       Волков опускается рядом, сжимая в объятиях. Себя не жалко, а для Разумовского это будет испытанием. — Приеду и увижу у тебя седину. — В районе плеча слышится невесёлый смешок. Волков хочет продать душу, чтобы не видеть боль в голубых глазах. — Я снова бросаю тебя.       — Не говори так, — Разумовский поджимает губы в своей манере, и Волков треплет его по рыжей макушке, как в давно уже ушедшем детстве. — Мудак.       — Вновь будешь отращивать патлы?       — Вновь буду отращивать патлы.       Разумовский отращивает волосы до плеч, когда приходит, как кажется, привычное уведомление о письме. Волков совсем не умел писать письма, поэтому всегда ограничивался общим положением дел. Разумовский не сразу понимает, что коробка тяжелее, а отправитель петербургский.       Свидетельство о смерти.       Разумовский не плачет, не кричит. Он больше не чувствует ни-че-го.       Рыжие волосы оказались срезаны канцелярскими ножницами.