Глава 34 — Мир Ситиса
15 июня 2026 г., 18:46
В мире, полном ненависти, нужно уметь надеяться.
В мире, полном зла, нужно уметь прощать.
В мире, полном отчаяния, нужно уметь мечтать.
В мире, полном сомнений, нужно уметь верить.
— Майкл Джексон
Учение о пустоте. Дзенские монахи сидят не перед каким-то божеством или идолом — они сидят перед пустой стеной, развернувшись к ней лицом. На их языке «шуньята» — это слово, обозначающее «пустота». Несведущие люди пытались объяснить их религию по-разному, но когда буддисты говорят о том, что все пусто, они подразумевают понятие относительное. Когда ты слышишь, что все пусто, то это страшит, пугает, иногда совершенно трезвит. Именно понимание «пустого» дела определяет следующее полнейшее нежелание заниматься этим занятием. В этом главный буддиский секрет. В основании мира нет какой-то священной сущности — в нем пустота. Чем ближе человек к пониманию Великой Вселенской Пустоты, тем ближе он к выходу из колеса Сансары. Трина очнулась, ее тело было измотано постоянными недосыпами и ненормированным питанием. Даже обморок оно считало долгожданным отдыхом, а потому тут же, стоило только хозяйке шевельнуться, загудело страшной вибрацией в мышцах, ломая болью кости и заставляя хозяйку вернуться обратно в горизонтальное положение. — У меня почти всë есть, — бормотала она, стараясь не замечать боли в конечностях. — С возвращением, Слышащий, — тихий голос призрака заставил еë открыть глаза. Над ней стоял Люсьен. Последнее время его было практически не видно и не слышно. Не так удивительно, если вспомнить, что он — призрак, однако достаточно занимательно, учитывая, что Лашанс всегдá имел слабость к внутренним делам Братства. — Сгинь, — Слышащая была раздражена присутствием Люсьена. — Слышал, что ты затеяла какую-то авантюру. Если расскажешь мне, клянусь, я — могила. Буквально. — Вот ещë. — Я не собираюсь тебя отговаривать. Мне интересно, что же из этого выйдет. В конце концов, я более не вправе решать судьбу живущих в Темном Братстве. Слышащая ничего не ответила, она лишь вздохнула, села и обратила внимание на едва заметное движение в углу — там, на ящиках, свернулся, поджав под себя ноги, Маркл. — Бедный малыш, — холодно прошептал призрак, парящий над головой Главы, — он так долго ждал и так был изможден. Последнее время он старался на пределе своих возможностей, ты не находишь? — Не нахожу. Я знаю, что он способен на большее, — Трина не смогла скрыть заботу в своем голосе. — Мы всегда считаем, что дети лучше, вем они есть на самом деле, — пожал плечами Лашанс. — Отстань, Лосьон, не до тебя сейчас, — на лице Слышащей промелькнула тень раздражения, — ты совсем ничего не знаешь. — Так объясни? Трина поджала губы, всматриваясь в лицо спящего подростка. — Есть тайны, которые я раскрою только из могилы, — сухо отчеканила Глава Братства. — Прости, я сразу должен был догадаться, что ты не в настроении разговаривать. Удаляюсь, — с этими словами Люсьен прошел сквозь стену, оставив живых наедине. Трина тяжело вздохнула. — Какую тайну ты знаешь? — вдруг спросил Маркл, чем напугал Слышащую, не готовую к такому разговору. — Твою главную тайну, — призналась она, грустно улыбнувшись. — И как давно? — Достаточно давно. — Больше месяца? — Больше двух лет. Маркл сел и потëр переносицу, будто у него только что серьезно разболелась голова. Трина же не могла заставить себя встать с пола. Раньше ей казалось, что правда окрыляет, но в этот раз за раскры́тие некоторых подробностей ей как будто положили камень на спину. — Такое раньше было вообще? — Я не знаю, Маркл, — призналась Глава, пожав плечами. Мальчишка еще раз тяжело вздохнул, прикрыл глаза ладонями и облокотился на стену, поднимая лицо к потолку. В тусклом свете фонаря образ Маркла казался более мужественным: у него уже прослеживалась мускулатура, а на напряженном горле виднелась тень кадыка, дрожащего от слез. — Я не хотел, чтобы ты знала. Или кто-либо другой, — признался Маркл. — Почему? — Я хотел защитить тебя... Вас... — в периоды особых разговоров мальчишка совершенно забывал о дистанции их рангов, — я запутался. — Маркл? — Трина потянулась вперед и ее рука приободряюще взяла его ладонь, — здесь никого больше нет. Ты можешь говорить со мной как тебе комфортно. Внезапным порывом падросток рухнул на колени и подался вперед, обнимая Слышащую, утыкаясь в еë плечо носом и вжимаясь пальцами в еë плечи. — Это имя... Мне дала ты. Я стольким обязан вам... Тебе и... Цицерону. А сейчас мне очень страшно, — Маркл сильнее сжал пальцами чужие плечи, стараясь почувствовать подушечками такое недоступное другим тепло, — страшно, страшно... Я не могу думать. Не могу есть, даже не могу спать. Я все время чувствую как колотится моë сердце от осознания, что вдруг... Я снова кого-то потеряю. Маркл оберегал свой секрет, ведь тот мог навредить Слышащей. Он мог расколоть Братство и навредить репутации Главы, а Маркл всей душой этого не хотел. Он был обязан еë защищать. Потому что, когда он был никем, только она и Цицерон не видели в найденном мальчишке обузу. — Вы важны для меня... Я не могу потерят каждого из вас, я... — Маркл, — Трина мягко, по-матерински погладила его по голове, — рано или поздно нас всех покидают те, кто нас ростил. Только потеряв прикорм птенец способен вылететь из гнезда и стать самостоятельным. — Но я уже давно выхожу на задания, я всë умею, я... Я многих перерос! Я учу новичков! — Тогда чего ты боишься, милый? Мальчишка опешил, вытаращив глаза на Главу. Его лицо не кривилось, но из глаз все равно предательски потекли слезы. — Если ты умеешь жить сам, то зачем тебе кто-то ещë? Ком в горле не позволил ему с первого раза озвучить свою мысль. Прокашлявшись, Маркл повторил то, что не мог сказать с самого начала: — Я... Боюсь остаться совсем один... В тот день, когда умер Цицерон... В тот день... Перед глазами вновь стояли картины давнего прошлого, однако свежи они были как и пять лет назад. Маркл помнил все в деталях, словно это был его самый ужасный ночной кошмар. — С его смертью... Что-то во мне надломилось... «Молодец» — слышал Маркл хлюпающий от крови голос Цицерона в ушах и тело мальчишки тут же пробивала холодная дрожь. В один день он познал радость победы и горечь от смерти кого-то близкого. Один час породил в нем четкое осознание как смерть может спасать кого-то от наемников и забирать тех, кого ты считал самыми близкими. У этой старухи много обличий — Смерть может быть даром и проклятием, спасением и наказанием, утешением и агонией. Да, она приходит ко всем, но Маркл так и не смог дать ответ на извечный философский вопрос, что лучше: умереть, когда хочется жить, или же дожить до того времени, когда захочется умереть? — Глупое летнее дитя, — усмехнулась Трина, — ты не властен над судьбами других. — И всë же всем нам хочется изменить правила игры, отказав Великому Року в его праве на внезапность, — парировал мальчишка и в тот момент Трина была готова поклясться, что это Цицерон говорит устами подросшего недокормыша! Погладив малыша по голове, она поцеловала его в лоб. — Я никогда бы... не сказал, — вдруг прошептал Маркл, — потому что ты... Слышащая. Глава. И никто не должен даже мысли допустить об обратном. — Ты... Защищал меня своим молчанием? — удивилась Трина, слегка отпрянув назад. — Молчáнием и клинком — я всегда зáщищал Вас, — он слабо улыбнулся. Глава обняла его сильнее, беспечно потрепав по голове. — Я никогда этого не забуду, Маркл, — по-матерински мягко проговорила она, от чего тëплый мëд разлился на душе мальчишки, заставляя его блаженно улыбнуться, обнять Слышашую и забыться. Его могут считать бесчувственным, опасным, с приветом, но в пределах этой комнаты у Маркла как будто была семья. — Мы с Цицероном вернемся вместе, — сказала Трина, — а потом уедем в Скайрим. Больше никаких песков, драконов, войн с нежитью... Я хочу покоя хотя-бы на время. — Неужели так бывает, — выдохнул недоверчивый Маркл, поморшившись, — сказки это всë. Рано или поздно мы всë равно получим от судьбы что-то непостижимое. И будем всë это расхлëбывать. Может, частично эти планы́ и осуществимы. Может, Цицерон и вернется, но надолго ли? Войны, контракты, болезни — смерть все равно его настигнет раньше, чем хотелось бы Вам. Как и всех нас. Самые лучшие пироманты порой оказываются пригвозженными дюжиной стрел к дереву — так Бабетта говорит. — Не слушай Бабетту. Слушай меня. — Конечно, я ведь умею слушать. Трина рассмеялась и погладила Маркла по голове. — Мой мальчик, в Братстве у тебя большое будущее. Ты не пропадешь — со мной или же без меня.***
Мир, который открылся перед Идой — одна из тех реальностей, в которых бушевало правило силы. Если ты чего-то хотел, то на пути у тебя мог встать лишь вопрос о еë недостатке. И никакие законы времени, смерти и долга не могли тягаться с тем, у кого бы́ло достаточно Силы. «Фус» — на драконьем — «Сила». Фус Ро Да — Сила, создающая толчок для потери равновесия. Безжалостная сила. Это первый крик, который запоминают Драконорожденные. Но, как учил Пастурнакс, мы должны вдуматься в туум, чтобы познать его. Можно использовать слова, но не знать их значения. Не нужно большого ума, чтобы крикнуть женщине: «ну, ты стерва!» — и, возможно, та в самом деле вас разозлила, использовала или унизила. А, может, вам она просто не понравилась. Некоторые девицы, накачав губы и надев короткую юбку, сами про себя говорят: «да, я такая стерва», а затем отправляют стикер накрашенных ноготочков. На удивление, мало кто знает, что слово «стерва» означает «мертвечина», «труп», «падаль». Это мëртвый человек. Не верите мне — откройте словарь Даля. Итак, сколько же среди нас людей, что не знают цены словам? Не думают о том, что говорят, как говорят, кому говорят — этот список можно продолжать бесконечно. Ида четко осознала, что в некоторых вселенных слова могут иметь куда большее значение. Нужные слова, сказанные нужным существам — это нечто, двигающее тебя вперед, поднимающее над законами жизни. И в Нирне есть выход на тех, кто способен сломать законы бытия. И Трина в самом деле хотела использовать свою силу, чтобы слздать толчок,чтобы привычные законы мира потеряли равновесие. Когда всë было подготовлено, Тринá тяжело вздохнула. Вот и всë: в еë карточной игре самое время поставить на кон самое ценное в попытке выиграть куш. Ночью встречались самые преданные члены Темного Братства: собратья, которые помогут Главе осуществить противоречащий природе ритуал. На отшибе Солстейма стоял старый облезлый дом, однако его подвал был чист и освещен подвесными фонарями — туда юркнула маленькая тень, под копюшоном которой светились красные глаза. Спускаясь в подвал, тень услышала напряженный монолог грубого, взволнованного голоса: — ... И даже после этого я никогда не сомневался в твоей воле, но в этот раз ты пересекла черту. Зачем тебе это? У тебя есть всë! Слава, уважение, настоящая власть — Братство внемлет твоим словам, у тебя есть золото, дома и лошади, каких только можно пожелать! Что еще тебе нужно? Мужчины? Во всëм Скайриме, Солстейме... Да во всей Империи множество мужчин! Ты можешь выбрать любого и твоей власти хватит, чтобы он был навсегда твой! Ты можешь запереть любую птицу в клетке, только пожелай! Но не будет никакого толка, если всë это сведëтся в могилу! Ответом ему была тишина. Вампирша почти слышала во мраке неозвученные слова: «ты закончил?» Похоже, Слышащая даже не собиралась портить воздух лишними звуками — ей уже давно надоело это. — Значит, я угадал. Вернее, я всегда знал, что ты способна на такую глупость. На этом этапе Бабетта решилась вмешаться: она прошла вперед, выступив из тьмы и улыбнувшись. — Как мило вы тут беседуете, — процедила вампирша. Назир поджал губы и сделал шаг назад, но вдруг понял, что может не сдерживаться при новой гостье: — Я уже давно говорю, что она с катушек слетела! — Она уже была такой, поверь мне, — пожала плечами обманчиво маленькая девочка, — иначе они с Цицероном не приглянулись бы друг другу. — С каких пор ты поддерживаешь это? — Я смиряюсь. И тебе следовало бы. Назир еще раз недовольно фыркнул. — Если тебе все происходящее так не нравится, то ты можешь уйти, — напомнила Бабетта, расставляя рядом пузырьки с настойками. — Я не могу уйти, — протестовал житель песков, — как и ты не можешь. — Не паникуй. Может, всë обойдëтся, — продолжала вампирша. — Легко сказать, — рыкнул тот, косо смотря в сторону Слышащей, — сделать, вот, гораздо сложней. — У нас всë готово? — спросила Трина, обращаясь к Бабетте. — Я привезла все травы, что бы́ли указаны в составе снадобья. Вчера, изучив ваши инстрýкции, я убедилась, что правильно поняла порядок действия. Если позволите, то объясню по пунктам, — Бабетта сделала паузу, чтобы получить немое согласие, — итак: во-первых, нужно выпить настойку корня нирна. Она очень гадкая, но поможет расширить сознание. Затем часть от ядовитого колокольчика — доза небольшая, ее не хватит, чтобы кого-то отравить. Да и твой организм отчасти привык к ядам, может это хоть как-то поможет, — Бабетта отвлеклась на суету Назира, который начал ходить из стороны в сторону. Он был не в восторге от всего, что происходит, но не уходил, боясь окончательно потеря́ть контроль над ситуацией. — Во-вторых, время — это твой ограниченный ресурс. Когда погрузишься в царство Пустоты, у тебя будет не больше деся́ти минут для того, чтобы закончить свое дело и вернуться обратно в тело. И в-третьих, деталь, что позволит тебе вернуться обратно, — она немного пошуршала в сумке и извлекла небольшой моток красной нити, — Хермеус дал это тебе не просто так. Я поискала в различных источниках и выяснила, что у разных народов упоминалась красная нить судьбы, связывающая кровью людей. Посмотрела литературу здесь, на Солстейме, и вы не поверите, что я нашла. Бабетта с гордостью продемонстрировала вырванную страницу из какой-то книги, где человек держался за нить в середине, а та была привязана одним своим концом к мечу, а вторым — к камню земли. — И что, нам теперь нужно идти к той каменной махине на поверхности? — спросил Назир. — Не обязательно. Судя по контексту, на втором конце должно бы́ть что-то, связывающее с внешним миром, но не имеющее смертную сущность. Вам крайне повезло, что вампиры — существа, растерявшие смертную сýщность. Словом, мы не живые и не мертвые. Но я определенно имею отношение к этому материальному миру. Вот что бы вы без меня делали? — А что на первом конце веревки? — спросил Назир, лишив вампиршу возможности получить похвалу за ее существование. — Человек искал встречи с покойным отцом через видения, а меч — это была единственная близкая отцу вещь. — У меня есть кинжал Цицерона, — вспомнила Слышащая. — Но есть нечто еще лучше, — Бабетта извлекла на свет свечей череп, что еще утром стоял на полке Главы́, — чем ближе вешь к объекту — тем лучше. Мне кажется, что ничего не было ближе Цицерону, чем его голова, а ты как думаешь? — Я держал в руках много голов, но от черепа Цицерона у меня почему-то мурашки по спине бегут, — признался Назир, садясь в угол на ящики. Ида ощутила странное сравнение реальности с игрой. Будто где-то есть невидимая плашка выбора: кинжал или череп? И от этого выбора зависит успешность их затеи. Вот, только как не ошибиться? — Давай с черепом, — наконец, изрекла Глава, усаживаясь на импровизированное место для ритуального сна. Из корабельных ящиков бы́ло сделано нечто, напоминающее кровать, застеленное сверху грудой шкур. Слышащая положила под голову сумý, но, подумав, вытащила оттуда письмо и протянула Бабетте. — Здесь моя воля на случай, если что-то пойдет не так. Оно зашифровано на одно слово, с обратной стороны загадка, а ответ даст расшифровку на код письма. — Надеюсь, нам это не понадобится, — сказал Назир, скрещивая руки на груди. — Я всë исполню в лучшем виде, Слышащая, — вампирша взяла письмо и спрятала в свою сумку. Нази́р нахмурился, ему не нравилось думать о том, что Слышащая рискует ради одного идиота. Чем этот полоумный заслужил подобное расположение? Да, он бы́л сильным ассасином, хорошим воином, но рисковать своей жизнью, чтобы вернуть его назад — такой поступок редгарду было тяжело осознать. Умирать ради уже мертвых — это то, что житель пустыни расценивал как глупость. А Слы́шащая не производила впечатление глупого человека — именно поэтому диссонанс происходящего не давал ему покоя. Редгард видел много людей, идýщих по головам, предающих ради выгоды и выживания. Он мог даже принять защиту того, что важно, не щадя своей жизни — у нордов это называли «героизм». У жителей песков — «долг». Но суть одна — высшая цель, куда более значимая одной жизни. А Слышащая попирала эту простую истину, желая ради одного смертного пожертвовать дáльшейшей историей Братства. Променять долг на прихоть — это то, что у Нáзира в голове не укладывалось. Смотря на всеобщее спокóйствие, ему начало казаться, что окружающие знают какой-то секрет, недоступный его пониманию. Слышащая легла нá свое место, Бабетта протянула ей два пузырька. Трина осушила первый и, поморщившись, бесстрашно выпила содержимое второго. — Запомни, — говорила вампирша, после того как перевернула небольшие песочные часы, — у тебя не больше десяти минут. Не знаю, будешь ли ты́ нас слышать, но мы будем напоминать тебе, что время идет. Если сможешь услышать обратный отсчет — это твое время заканчивается, беги на выход. На удивление, Трина ничего не ответила. Онá лишь закрыла глаза и уже через секунду медленно, тяжело задышала. — Все ещë не верю, что все окружающие ей это так легко позволили сделать, — процедил Назир из своего угла. — Наша воля не властна над ней. Лично я не вижу смысла в том, чтобы кого-то настраивать против себя, — пожала плечами вампирша, — онá всë равно сделает как хочет. Моя зáдача, чтобы ее план удался с минимальными потерями. — Проще говоря — ты надеешься, что они оба воскреснут, — заключил редгард. — В этом мире многие воскресают, если ты не заметил, — она блеснула на него светящимися красными глазами. Назир тяжело вздохнул. Ему было нечего делáть в подобных обстоятельствах — только повиноваться.***
Представьте себе бесконечное пространство, наполненное туманом. Ни конца, ни края вечной черной дымке, в которой можно годами бродить. Ида попыталась разогнать ее рукой, но ладонь лишь начала пропадать, прячась в густую черноту. Затем Слышащая обратила внимание на то, что от ее руки тянется нить куда-то вперед, в непроглядную темень. Нить едва светилась, один еë конец ýходил куда-то вперед, а второй напряженно тянулся назад, при чем Ида, сколько бы не крутила головой, всегда чувствовала где какой. — Вот и привела тебя Судьба ко мне, — пропел женский голос. — Кто это? — Трина старалась сощýриться так сильно, бýдто это могло помочь ей вглядеться в вечное Ничто, окружающее еë. Вдруг нить в еë руках натянулась, будто впереди кто-то пытался сыграть со Слышащей в перетягивание каната. Идá не уступала, потянув в ответ. Затем сделала нксколько шагов и черный туман перед ней рассеялся, хоть и всего на пару метров. Под ногами возник каменный пол, старый, бýдто из гробницы. Под звонкий щелчок каблука, кто-то шел по этому полу из тьмы. Показался вышеуказанный каблук — нога аккуратная, в кожанных женских сапогах, с обивкой из меха — такая обувь и в современном мире стоила бы довольно дорого. Блеснули золотые заклепки по бокам сапог, такие же блестели на юбке, что по форме напоминала два кровавых, свернутых вместе листа. Может, жилки на юбке изображали кокон, ведь руки женщины были изпещрены узором паутины. Из-за тонкой спины выглядывали паучьи лапы — каждая из них имела золотой наконечник, точно стрела. Из-за этого было неясно настоящие это ноги или часть костюма. На длинных черных волосах блестела тиара, походящая на ледяной кокошник из тьмы, крови и золота. — А ты интересная, раз смогла добраться сюда. Кто же тебе помог? Расскажи и я позволю тебе дойти до твоей цели. — Мне нужно идти вперëд, — Трина проигнорировала предложение, дернув за нить и вытянув ее из рук страшной паукообразной женщины. Обойдя ту, будто это случайный прохожий, Трина двинулась дальше. Черный туман вновь обступил еë со всех сторон. — Скажи, кто позволил тебе сюда пробраться и я исполню любое твоë желание, — говорила загадочная женщина откудá-то со стороны. У Трины не было желания сдавать Хермеуса Мору — тем более, что по законам двора стукачи долго не живут. И она прекрасно это знала как Глава Темного Братства. Цокот тонких ножек раздался совсем рядом — похоже, паучьи отростки были вполне себе функциональными. — Скажи, кто открыл тебе тайну проникновения сюда — и я позволю тебе уйти живой, — паучиха говорила откуда-то сверху, нависая над Слышащей, точно над жертвой. Но Ида продвигалась вперëд. Остальное было неважно — только цель имела значение. Наконец, она нашла, к чему привязана нить — ручка двери. За туманом было практически не разглядеть еë текстуру, но форма наощупь угадывалась абсолютно точно: прямоугольная, тяжелая, с холодной и крепкой ручкой, на которой намотан красный ком. Но конец нити уходил в трещину между дверью и чем-то вроде стены, сотканной из плотного потока ветра. Будто комната, в которую Слышащая собиралась войти, не реальная, а начерченная сомневающимся карандашом на обрывке тетрадного листа. Не комната, а лишь идея комнаты — набросок. Возможно, это даже не дверь — идея двери — совершенно не то, что можно увидеть. Как в старом психологическом тесте, где человеку предлагают загадать мяч, а потом спрашивают: какого цвета он был? Какого размера, из какого материала? Он прыгал или лежал? А если лежал, то где? А если прыгал, то как... Всë это лишь обрывки идей. Идеи о том, что мяч может быть красный или желтый, мыслей о том, что ручка двери может быть холодной и металлической. Казалось, не подумай Ида о том, что это деревянная дверь, наподобие тех, что в тавернах в Скайриме, то впереди могла оказаться портьера или раздвижная ширма: всë, что способно двигаться и пропускать, а затем закрываться следом. Как бы то ни было, Слышащая проникла туда, куда хотела. И что-то закрылось за ней, хлопнув деревом и зашуршав тканью одновременно. Конечно, она не смогла бы описать как открыла проход, поскольку дверь в самом деле не была настоящей — еë придумал разум, желающий создать образ, похожий на то, с чем он сталкивался ранее. Препятствие за еë спиной закрылось плотнее. Если бы это была дверь, то за спиной Слышащей щелкнул бы ключ, объявляя, что в пространстве человек совершенно лишен возможности выбраться. Осталось найти то, что заменило бы отмычку, чтобы выбраться из этих ограничений. Предстояло найти не предмет, а идею предмета: то, что лишь символически обозначало ослабление преграды. Откуда она знает законы этого пространства? Ни малейшего понятия. Возможно, она была в подобном месте раньше и было что-то в ее природе, помогающее ориентироваться там, куда она попала. Но все-таки это совершенно другой мир, в котором сущности находились вдали от своего физического, статичного состояния. — Итак, ты добролась, — под гнетом этих слов в пространстве стали появляться стены — каменные и холодные, больше похожие на те, что ограждают пробудившихся драугров, — я удивлена, что ты так хорошо чувствуешь направление. Говорила та Паучиха. Трина не имела ни малейшего понятия о том, кто это, но ощущалась такая женщина чем-то сродни стражу в замке — по крайней мере, на первый взгляд. Внешний вид тоже достаточно обманчив: Ида увидела женщину, но субъект не был полноценно женщиной или мужчиной, не был живым или мертвым, а так же точно не мог оценивать проникновение человека в их мир с позиции привычных эмоций. Скорее всего единственное, от чего страдало это существо — это недостаток информации. Подобно Хермеусу Море, древние создания упивались исключительно поглащением различных знаний. Это не обязательно истории. Даже пари — лишь прелюдия перед тем как узнать конец действия. Выиграет ли третья лошадь? Это ещë не произошло — это закрытая информация, а, следовательно, это интересно. Сокрытое знание — сладость, достойная древних. Именно поэтому Паучиха не избавилась от чужака: ей было интересно, зачем же Трина забралась в такое место, что она ищет? А, найдя, как она надеется это унести? Как только Паучиха узнает все ответы, ей станет неинтересно и она избавится от нарушителя. Но пока букашка завораживающе крутится в еë паутине — пускай. В конце-концов, какой вред может быть от такой мелочи? Стены впереди выстроились в узкий проход, после которого сформировались в замысловатые коридоры. Это был лабиринт. И нить, за которую Слышащая потянула, показалась впереди, ведя в самую глубь конструкции. Ида бесстрашно поспешила туда: все-таки у нее мало времени, она должна всë успеть. Через несколько поворотов она увидела участок, в котором стены были на приличном расстоянии - словно комнатка. И из этой комнатки к ней устримился... Цицерон? Да, это внешне был он, но призрачный и прозрачный, словно Люсьен Лашанс. Цицерон протянул руки вперед в каком-то неестественном для себя жесте: — Ты пришла! Я так соскучился, мне было очень страшно, хорошо, что ты пришла спасти меня. Пошли обратно! Трина почувствовала, будто по еë спине пробежала холодная стая мурашей. Что-то было не так. Вернее всë не так: движения, слова, смысл... Цицерон никогда бы не сказал подобного. И в жизни не сказал бы именно так, как было озвучено. Нечто, притворяющееся Цицероном, подходило ближе, а Трину с каждым шагом отталкивало от этого существа всë сильнее. — Я так рад, что кто-то пришел за мной! Мой старый друг... — едва Лжецицерон сделал еще шаг, его пронзили мечом насквозь. Трина точно не могла сказать, откуда у нее меч. В какой-то момент она просто подумала: еще шаг и я уничтожу этого притворника! Именно в тот момент ей захотелось взять оружие и убить плута, притворяющегося Цицероном. Мираж вскрикнул и закричал: — За что?! Мне же больно! — Заслужил, — холодно ответила Глава, одним движением отрубая призраку голову. Возможно, любой другой человек испугался бы подобной картины, но Трина была непреклонна. Еë раздражало, что какая-то сущность решила примерить лицо еë мужчины. Ещë больше Иду бесило лишь то, что эта тварь задумала посмеяться над еë чувствами, целью и любовью. За следующим углом снова появился призрак-Цицерон, но уже злой и нервный, он набросился на Трину, обвиняя еë, но не формулируя конкретный мотив — в чëм? Если это наваждение дело рук Паучихи, то та явно прощупывала почву, пытаясь выяснить кем же Цицерон приходится гостье Пустоты. И снова Лжецицерон, кидается на шею и смеется, признаваясь в любви. А Трина вновь и вновь обрубает возможность манипулировать ей. Еë сердце узнает настоящего Цицерона, а те лживые иллюзии, что расплывались перед ней в улыбках или оскорблениях — не более, чем генерация человеческих эмоций пытливым божеством. Рано или поздно, Трина найдет выход. Еë рука не дрогнет перед сущностями, что смеются над человеческим бытием. А красная ниточка всë тянулась вперëд, вглубь лабиринта из кошмаров и грëз. Наконец, нить опустилась вниз, перед входом в некое пространство, представившееся смертной как поляна, окруженная высокой кустовой оградой. Вокруг бродили Цицероны: в броне, рубашках, шутовских костюмах, они смеялись, прягали, стояли на головах, декларировали стихи и галдели. — Вот и всë, ты пришла к своей цели, — из кустов, точно из черного пара, вышла Паучиха. Она была больше похожа на человека: паучьи ноги спрятались, однако руки казались куда длиннее, наверное из-за золотых пальцев, оканчивающихся длинными золотыми когтями. Казалось, что Паучиха по локоть опустила руку в золото, но Слышащая чувствовала в каждом движении шелест паучьих лап. — Здесь есть тот, кого ты ищешь. Разгадаешь правильно — заберешь его с собой к выходу. Не отгадаешь — будешь служить лично мне. Навечно. А его ты никогда не увидишь. Трина ничего не ответила. Она просто пошла в толпу. Еë меч, не обогренный кровью, но смертоностный, был приготовлен к новомý испытанию. Люди вокруг уже не походили на призраков, они казались реальными. Возможно, таким образом Паучиха хотела вызвать жалость у Слышащей, но план был провален: один шутник сказал что-то в еë сторону и вот уже новая голова покатилась с плеч.
