Ропот за порогом вечности

Порой мне кажется, что это был какой-то обман. Игра воображения. Что на самом деле я никогда не чувствовал солнечного тепла и солёный запах моря. Никогда не знал ни радости, ни отчаяния, ни боли. Никогда не отзывался на голоса товарищей, никогда не сжимал в объятиях тело женщины. И этот гордый человек, что когда-то ходил по земле и звался Филиппом, который приводил других в трепет своей дерзостью, который не дорожил в жизни ничем, кроме золота – это просто никогда не существовавшая игрушка тумана. Те, кто проклинал его и кто восхищался им – время давно уравняло их. Мне не может быть до них дела. Никто не способен ощутить то, что ощущает капитан мёртвой команды. Один среди их всех. Живой среди мёртвых, кто видел тление собственного тела. Ещё полвека назад невыносимо было видеть, как распадается твоя плоть, как покрывает черты могильная плесень, как останавливается живой, твёрдый взгляд на осколке мутного зеркала, на смрадных дырах на месте собственных глаз, как становишься грудой костей, страшных уже тем, что повинуются тебе, что эти кости смыкаются на рукояти абордажной сабли и поворачивают штурвал навстречу тем, кто скоро станет одними из нас. Сейчас это давно ушло. Мне всё равно. У меня уже не будет другого лица и другого дома, кроме этой разбитой в щепки палубы. Пусть от этой гнили седеют волосы у живых, а я её хозяин. Она повинуется мне. Я продолжаю набирать команду. Их много сотен, тысяч – там, в земной жизни мне никогда не случалось видеть столько золота, и я не могу пересчитать их. Такие же, как я. Не знающие покоя при жизни и не заслужившие покоя после смерти. Я не знаю им числа, как они не знают того бесконечного одиночества, которое знаю лишь я. В каждом из них когда-то билось живое сердце. Когда-то каждый из них готов был перегрызть глотку любому ради дюжины гульденов и тряпки из золотой парчи. И они перегрызали, пополняя мою команду, и сами вступали в неё, когда у самих не хватало силы или ловкости отразить чужой удар. Они все похожи друг на друга и все одинаково прогнили без ума и без чести ещё прежде, чем смерть довершила дело. Сколько бы они ни были частью моей команды, это не имеет значения. Они давно мертвы изнутри. Только два чувства владеют ими – ненависть к живым и повиновение своему капитану. Мертвецы не знают, что такое бунт, потому что им нечего требовать, и самый одержимый жаждой наживы равнодушно пробивает голову живому, не считая, сколько у него колец на руке. Им всем не нужно ничего. Все они живы до тех пор, пока ветер не пригонит «Летучий Голландец» навстречу корсарам, торговцам или военным – это всё равно. Всё равно, под каким флагом они ходят и какому святому молятся, когда завидят мои паруса с пробоинами. Они все станут грудой костей и будут бороздить моря хоть до Страшного суда. Они не видят, как течёт время и желают лишь боя, вечного боя, из которого никогда не выбраться живым. Ход времени вижу только я. Порой забываю, что французы ходят теперь под белым флагом с золотыми лилиями. Испанцы. Они страшатся встречи со мной больше всех, и недаром. До тех пор, пока я способен держать рукоять меча, доски «Летучего Голландца» будут пропитаны испанской кровью за кровь, пролитую герцогом Альба в Нидерландской войне. Англичане. Они гоняли нас больше всех. И когда над морем не встаёт плотный туман, настигать английские суда всё сложнее. Они всегда торопились жить. В их водах давно не видно судов, которые мы грабили, когда в моей команде было не больше сотни матросов. ... Он огромного роста, чёрный, заросший бородой, на плечах мундир капитана, а когда ветер распахивает ворот потрёпанной рубашки, видно его гниющую плоть. На руках у него кожа висит клочьями, на указательном пальце стальной коготь, которым он выбивает душу из тела, на лице у него гноятся раны и сочится сукровица, а изо рта несёт трупным запахом. На плече у него мёртвый попугай, который криком указывает ему на тех, кто ещё остался в живых. Горе тому, кто встретит в море корабль-призрак, но ещё больше горе тому, кто услышит его сатанинский смех и увидит, как ветер рвёт его всклокоченную бороду. Никогда не увидеть сияния света тому, кто встретит Филиппа ван дер Деккена! Глупцы. Как будто есть место, где можно укрыться от смерти. Самого морского дьявола не страшатся так, как меня, словно сама смерть подвластна мне, словно я мщу живым за то, что они живы. Я сею только страх и отчаяние, а он... Лучше бы вам быть разорванными на части моей мёртвой командой, чем остаться в живых ради сделки, которую предложит им он. Сделка с Дейви Джонсом. Никто не знает истинную плату этих сделок, как знаю я. Тот гордый человек, который звался Филиппом. Ни один смертный не любил жизнь так, как он. Но он слишком сильно верил своему счастью. Многие годы он наводил страх на все моря. Он, безбожник, заставил молиться больше народу, чем папа римский. Его проклинали бесчисленное число раз, а он смеялся. Не выковали ещё саблю, способную грозить его голове. Никто ни на земле, ни на небе не был ему указом. Никому из смертных не снилось такое счастье, как Филиппу ван дер Деккену. А сейчас они видят то, что от него осталось и называют проклятым капитаном. Да, я проклят. Проклят той силой, у которой вы не знаете даже имени. Если бы я был мёртв, как вы рассказываете. Если бы я мог заслужить покой, как другие. Если б я только мстил живым за то, что они ещё не превратились в то же, что я. Если бы я не помнил ничего. Я не был бы тогда живым. Но я проклят. За могильным холодом и скрежетом зубов не рассмотреть живых глаз. Ничего, кроме слепой ненависти. Стоит одинокому фрегату показаться на горизонте, и я уже ничего не могу с собой сделать. Только ненависть, только предвкушение крови застилает мне взгляд. Ещё при жизни о моей жестокости ходили легенды. Я судил, кому жить, а кому умирать, и можете поверить, не давал повода попрекнуть меня излишним милосердием. В память об этом или нет, но в каждой новой встрече я захлёбываюсь в чужой крови, связанный страшной клятвой. Клятвой морского дьявола. Однажды давшим её надеяться отныне не на что. Хочу я нести проклятье другим или нет, это не имеет значения. Душу в когтях Дейви Джонса никому не избавить от страшной клятвы. Только сегодня. Первая ночь за долгое время, когда я хочу этого. Я чувствую власть в окостеневших пальцах. Она обвивает рукоятку моего меча. Я слышу этот голос. Голос дочери последнего шамана. «Я знаю вашего настоящего капитана!» Флинт... ты всё никак не хочешь успокоиться. Ты связан той же клятвой, что и я. Сколько ещё времени понадобится тебе, чтоб смириться перед его властью? Мертвые не знают сочувствия к живым. Не знаю его и я. Но она нужна мне живой. И ты никогда не узнаешь, зачем. Это бунт? Скажи мне это в глаза, Джон. Я здесь. Я всегда прихожу без спроса и беру своё без спроса. Знаю, что ты осмелишься выступить против меня. Иди же. Иди, и дай неизбежному свершиться.