Жертва

      До того, как люди вышли в поле, жизнь шла своим чередом. Сквозь туман пробивалась трава, чёрные птицы пятнами сидели на ветвях деревьев, чистя перья длинными клювами. Болотистая земля шла кочками. Листва шелестела, шепча полю свои тайны. Она предупреждала людей не идти вперёд. Они её не послушали.       Их было много. Они шли неровным строем и несли свой груз в гробовой тишине. В ту же секунду, когда нога первого из них ступила на луг, многолетний порядок был нарушен.       Природа была против.       Они несли человека. Какое-то время он не шевелился, но потом начал корчиться и извиваться, словно проснувшись. Может, он действительно спал? Чёрным птицам не было до этого дела: они смотрели на то, как он безуспешно пытался вырваться из железной хватки двух несущих его мужчин.       Они не обращали внимания на то, что он делал — а он кричал, плакал и царапал им руки. Они продолжали идти вперёд, потому что даже этого не чувствовали.       Чёрные птицы переглядывались, моргая блестящими умными глазами. Они знали, в чём было дело, а вот мальчику, которого несли в Лес, ещё только предстояло это осознать.       Мальчик не двигался. Кричал, брыкался и царапался, но не шевелил при этом ни пальцем. В момент, когда он это понял, он перестал кричать. По его щекам катились бессмысленные тихие слёзы, но баланс был восстановлен: миры вновь работали почти одинаково.       Птицы успокоились и одна за другой плавно слетели с веток, начиная свой танец.       В воздухе они летали хороводом вокруг неподвижного мальчика, оставленного на мокрой от росы и тумана земле, и кричали, кричали, восхваляя Лес.

***

      Серёжа просыпался множество раз до того, как очнулся окончательно. Его подхватили на руки; его связали, не связывая; его вынесли на луг.       Его бросили в Лесу.       У него не сразу получилось пошевелиться: тело казалось чужим и болело. Он даже не сразу почувствовал липнущий к коже мох. Его одежда пропиталась влагой земли, в волосах запутались травинки. Они — эти травинки — и пытались привязать его к земле, он это чувствовал. Горло холодными сильными пальцами сжал страх, начал душить его, бить, оставлять синяки…       Серёжа поднялся рывком и чуть было снова не упал. Это было больно. Так больно, что на глазах выступили слёзы.       Слёзы. Серёжа поднялся на ноги и попытался оглядеться, но ничего не получалось: кроны деревьев плыли перед глазами. И ещё до того, как слёзы опять потекли по его щекам, Серёжа понял: он обречён.       Они принесли его в жертву. То, чем пугали детей десятилетиями, в одночасье стало правдой. Они не говорили с ним, пока несли его к Лесу. Они не отвечали ему, хотя он продолжал выкрикивать их имена.       Это потому, что они больше не считали его своим. Другом. Братом. Сыном.       Своим он никогда и не был. Они рассказали ему уже давно: он не родился в их семье, они нашли его на пороге. Боялись, что подобрали нечисть, и долго не подпускали к собственным детям. Но всё оказалось хорошо, и они решили его оставить. Решили дать ему шанс.       Он прожил у них полных шестнадцать лет. Работал, почти ничего не ел, старался доказать, что они взяли его не зря.       И ради чего?       Серёжа зажмурился, сотрясаясь от рыданий. Даже не пытаясь вытереть слёзы, опустился обратно на траву, позволяя ей окутать себя, сковать, связать… Он виноват, он во всём виноват. Теперь он принадлежит Лесу. Пусть Лес сам решает его судьбу.       Им было так стыдно, что они решили убить его во имя Леса.       А ведь это всё было ради них.

***

      Отсюда не было выхода. Серёжа бродил по Лесу часами, но только вновь выходил на опушку, на которой очнулся. Одни и те же деревья, одна и та же трава — его мир сузился до размера поляны, и это сводило его с ума.       Он был бы счастлив, убей Лес его сразу.       Тем было неожиданней, что одна из попыток оказалась удачной. Серёжа даже не сразу понял, что произошло: в один момент вместо того, чтобы выйти на прежнее место, он попал в другую часть Леса.       Это было шансом, и Серёжа бросился бежать.       Куда именно бежит, он не знал. За его одежду цеплялся кустарник, птицы кричали так громко, что Серёжа не слышал ничего, кроме их криков и собственного сердца. В тумане можно было задохнуться. Когда в Серёжиных лёгких больше не осталось воздуха, он остановился, пытаясь отдышаться, и понял, что не сдвинулся с места.       Тот же кустарник. Те же птицы на тех же деревьях.       Этот Лес никогда его не выпустит. Никогда.       В него упирались сотни невидимых взглядов. Серёжа двинулся дальше, сдерживая слёзы, снова подступающие к глазам. Где тот, кем он был раньше? Тот радостный мальчик с улыбкой до ушей, который не плакал, даже раздирая колени в кровь?       Когда-то он был тем ребёнком. Когда-то давно.       Теперь он уже не помнил, каково это. Слёзы рвались наружу часто, слишком часто. У него не было сил их держать. В их общине была одна женщина, лекарь. Она смотрела на его синяки, царапины и ушибы, понимающая, как никто другой, что его слёзы совсем не от них.       «Это не сломанное тело, — говорила она, — это сломанная душа».       Её считали сумасшедшей.       Серёжа вскоре и себя стал таким считать.       Мужчины не плачут. Мужчины не кричат, даже если творится то, чего не должно быть ни с кем и никогда. Даже если после этого они просыпаются и чувствуют себя грязными, больными и недостойными жить.       Серёжа открыл глаза и снова увидел перед собой Лес, но уже немного другой. Тумана стало больше, а кустарники отступили, выпустив его к озеру.       Он шёл туда, куда направлял его Лес, и вышел туда, куда Лес его вывел.       Серёжа кинулся к воде.

***

      Он не понимал, что страдает от жажды, пока не увидел воду. Его горло, казалось, было суше пустыни, а вода выглядела такой чистой… Серёжа рухнул на колени у кромки воды, набрал её в ладони и стал жадно пить, не смотря по сторонам.       Оглушительная тишина оказалась громче любого грохота. Когда Серёжа шёл по Лесу, ему всё казалось, что вокруг царят существа, рядом с которыми ему не место. Они смотрели ему в спину, пока он продолжал ходить кругами. Он слышал их шёпот. Серёжа вскинул голову, пытаясь понять, почему всё замолчало, и понял, что, не вставая с колен, оказался по пояс в воде.       Он вскрикнул и попытался встать, но что-то схватило его за ногу. Белая рубаха пропиталась водой и тянула его вниз. Всё верно. Её ведь приготовили специально, чтобы принести жертву в самом лучшем виде.       Серёжа дёрнулся, поскользнулся и упал в тинистую воду. Не успев толком вдохнуть, он сразу же потерял почти весь воздух. Что-то тянуло его всё глубже и глубже, грубо хватая за ноги, руки, тело…       Он брыкался и отбивался — вода его не отпускала. Из-под ног ушло скользкое илистое дно. Что-то сжимало его руки, трогало кожу, пробираясь под рубаху, считало позвонки… Серёжа закричал в воду, понимая, что всё было зря. Будь он на суше, крик бы сорвался в хрип. Здесь — в него проникла вода.       Глубже и глубже. Пока не кончится свет.       Серёжа уже не сопротивлялся. Он смотрел на удаляющуюся от него поверхность воды, на лучики света, пытающиеся ему помочь. У них ничего не получится. Свет постепенно мерк, вода тянула из Серёжи последние силы. Он перестал чувствовать руки, зато горло, в котором кончился воздух, чувствовал так же сильно, как и обиду.       А потом воду что-то сотрясло. Серёжа уже проваливался в вяжущий мрак, но почувствовал это кожей. Что-то прыгнуло в воду, опустив в ледяное озеро полчище белых пузырьков света, счастья и жизни. Воздуха.       Серёжа потерял сознание.

***

      Он очнулся, когда из него вырвалось море воды: он расплескал её по траве, на которой лежал. Впиваясь в эту траву бледными пальцами, не мог надышаться, не веря в своё счастье. Потом на него упала тень, и Серёжа снова провалился в беспамятство.       Ещё раз сознание вернулось к нему, когда кто-то нёс его на руках. Мерное покачивание не дарило ни успокоения, ни тревоги: Серёжа слишком устал. Он даже не смог открыть глаза — только пропустил сквозь ресницы немного света. И туман. Конечно, туман.       Приходя в себя, он отчаянно хотел жить, но тело было слишком больным и измотанным. Поднять руку стоило огромных усилий, и когда он сделал это, проснувшись в третий раз, кто-то мягко направил её обратно.       Серёжа вздрогнул и распахнул глаза — в них тут же ударил свет… и дым. Сердце заколотилось, голова пошла кругом. Где он? Кто с ним?       С потолка свисали связки трав, грибов и ягод. Чуть поодаль несколько стеблей тлели на каменном блюде. Серёжа лежал, укрытый тёплой тканью, и на ней же теперь лежала его рука.       Руку держал не человек.  — Лежи тихо, — сказало оно.       Серёжа закричал.