Жертва

      Серёжа никогда раньше не спал на печи: это было место бабушки. Она не была его бабушкой, но как ещё её называть? Его место было на полу.       Когда он был совсем маленьким, его несколько раз сажали туда, когда он — довольный, раскрасневшийся и замёрзший — возвращался с улицы, где играл с другими мальчишками общины. Когда он был настолько маленьким, что ещё не успел никого разочаровать.       Теперь он лежал на печи уже невесть сколько времени. Он почти не мог двигаться и редко приходил в сознание. Иногда ему казалось, что тела он не чувствует вовсе. Только шершавую тёплую печку и кучу тряпок, под которыми он теперь проводил свои дни.       Когда он впервые очнулся здесь, на него смотрел Волк. Серёжа мысленно так его прозвал, хотя теперь уже не был уверен в том, кто он на самом деле. Иногда он выглядел как человек. Иногда — почти как человек. Иногда он ни на что не был похож, и Серёжа уже устал пугаться.       В такие моменты у него были жёлтые глаза, вытянутые уши и волосы по всему телу, совсем непохожие на обычные. Изо рта торчала пара клыков. Они казались острыми, и у Серёжи при взгляде на них на глаза наворачивались слёзы. Он каждый раз словно видел, как эти клыки смыкаются у него на шее.       Когда Серёжа впервые его увидел, он закричал. Волк не выглядел удивлённым. Он только нахмурился, схватил со стола связку каких-то сухих трав и швырнул Серёже в лицо. Травы рассыпались в пыль, не долетев до Серёжи, а он не успел задержать дыхание. Зайдясь в приступе кашля, он попытался вдохнуть, но не успел и этого, снова провалившись в пустоту.       Проснувшись в следующий раз, он уже не кричал.       Волк был похож на зверя даже больше, чем в прошлый раз; он бродил по комнате, и его силуэт — резкий изгиб спины и шерсть на загривке — терялся в дымке тлеющих благовоний.       Серёжа лежал на спине, боясь пошевелиться и дрожа всем телом. Он, как загнанный в тупик кролик, смотрел на то, как к нему приближается Волк, и слышал только своё бешено колотящееся сердце.       Он так ничего ему и не сделал. Пока.       Только внимательно посмотрел на него вблизи, опалив своим горячим дыханием. А потом отошёл. И не трогал Серёжу весь оставшийся день.       Серёжа даже не плакал. Просто продолжал лежать на спине, дрожа и пытаясь дышать как можно бесшумнее. Далеко не сразу он почувствовал что-то тёплое и мокрое, стекающее по его виску. Он долго не решался пошевелиться, а потом всё-таки поднял руку и дотронулся до головы.       Это была кровь.       Что-то острое болезненно впивалось в кожу у него под волосами и на лбу. Оно давило, тяжёлым грузом прижимало его голову к тряпью, на котором она лежала. С каждым мгновением боль становилась сильнее, и вскоре Серёжа уже не мог не обращать на неё внимание. Убедившись, что Волка нет рядом, он позволил себе тихо застонать. Следующее, что он помнил — Волк снова стоит рядом с ним.  — Никогда его не снимай, — сказал Волк, а Серёжа в ответ смог только рвано выдохнуть.       Вся его кожа горела, и боль из головы перетекла во всё тело.  — Выпей, — Волк протянул ему чашу с ужасно пахнущим отваром. Его руки были больше похожи на человеческие, чем в прошлый раз, и от этого Серёжу бросило в озноб.       Поддерживая голову Серёжи, Волк влил в него всё, что было в чаше. Он не остановился даже когда Серёжа закашлялся. Варево разрывало его горло и грудь изнутри.       А потом пришла лёгкость. Боль отпустила Серёжу и оставила его голову на подушке. Он как будто со стороны наблюдал за тем, как по его виску стекает струйка крови, а Волк вытирает её большим пальцем своей человеческой ладони.  — Отдыхай, — сказал ему Волк, и Серёжа провалился в бесконечный поток неясных образов и туманных видений.       Такими были его первые дни.

***

      У Серёжи когда-то был брат. Наверное, он есть и теперь. Наверное, теперь нет уже Серёжи.       Он не был его настоящим братом, конечно, но Серёжа его таковым считал. А как иначе? Он был единственным, кто правда ему доверял.       Когда они были маленькими, Серёжа учил его плести венки из полевых цветов и длинных травинок. Венки Серёжи всегда пестрели самыми яркими цветками, а Игорь делал их похожими на птичьи гнёзда. Свои венки Игорь дарил нравящимся ему девочкам; Серёжа носил свои сам, только не дома. Они проводили много времени в полях, находя подходящие растения, забавно гнущиеся ветки и, иногда, полевых птиц.       Они были счастливыми детьми.       Потом мать — не его мать, но как ещё её называть? — нашла один из сухих венков Серёжи, и больше они никогда не ходили в поля.       Серёжа научился делать венки из того, что находил в их деревне, но они уже никогда не были такими же красочными, как раньше. И Игорь больше не ходил с ним. Он так и не смог забыть давно зажившие синяки от материнских ударов.       Серёжа тоже их не забыл. Как и все те, что последовали за ними. От матери — не матери, от отца — не отца. От тех, после кого он больше не хотел жить.       Они преследовали его ночами, заставляя просыпаться, задыхаясь. Он до сих пор чувствовал их — у себя на руках, на груди, на шее. Они ни на мгновение не прекращали болеть и кровоточить, даже когда исчезали с его кожи.       Но сильнее всего его ранил взгляд Игоря, который больше никогда не ходил с ним в поля. Игоря, которого Серёжа больше не знал.       Его венки с каждым разом становились всё темнее. В них больше не было цветов, только обломанные ветки, солома, колючие сорняки и чёрные перья. Они становились всё тяжелее и оставляли на нём всё больше порезов, на которые он не обращал внимания.       Но ни один из тех венков не мог сравниться с тем, что он носил сейчас. Этот венок ранил его постоянно, с каждым днём вонзая шипы всё глубже.       И он правда не мог его снять.       Волк бы ему не позволил.

***

      Волк в очередной раз вошёл в комнату, но теперь что-то изменилось: Серёжа не сразу его узнал. Он выглядел совсем как человек.       Крепкий мужчина с тёмными волосами и бородой, уже не похожей на шерсть. На нём была свободная рубаха, как те, что мужчины их общины носили на работу в полях, но другая.  — Вставай, — сказал Волк. Его выдал только чересчур яркий блеск глаз.       Серёже казалось, что он всё ещё обездвижен, но, попробовав, он понял, что вполне может шевелить кончиками пальцев. Спустя несколько мучительных мгновений — что, если не получится? — к нему вернулась чувствительность. Он неловко стянул с себя сухое, колючее покрывало и сполз с печи на землю.       Полы белой сорочки опускались ниже его колен. Раньше поверх неё на Серёже была ритуальная рубаха. Он не знал, куда она делась.  — Охотился когда-нибудь?       Серёжа, как зачарованный, медленно помотал головой.       Что бы Волк с ним сделал, если бы он не смог встать?       Волк оценивающе осмотрел его своими холодными глазами.  — Идём.       Он вышел за дверь, а Серёжа с трудом смог заставить себя сделать шаг. Затем ещё один. У него кружилась голова, а венок был таким тяжёлым, что практически пригвождал его к земле.       И ещё ему было очень страшно.       Он ведь не стал бы держать его у себя так долго, чтобы потом убить? А может, и стал бы.       А может, он убьёт его прямо сейчас.       В детстве Серёжу пугали тем, что его отдадут на съедение волку, если он будет плохо себя вести. В горле засел ком: Серёжа не знал, что они на самом деле так поступят. Лес, Волк, озеро. Какая разница, если результат один?       Он в любом случае должен здесь умереть. Он не выберется.       Серёжа шагнул за порог, полный уверенности, что Волк прямо здесь набросится на него, чтобы растерзать. Он вышел с закрытыми глазами, но даже так упорно видел эту ужасную сцену: он, Волк и зубы Волка на его горле. Он уже чувствовал запах своей крови.       Но за порогом Волка не оказалось. Он ушёл гораздо дальше — его фигура виднелась на склоне холма. Он, не останавливаясь, поднимался вверх. Серёжа, повинуясь непонятному ему инстинкту, насколько позволяли ему ослабевшие за последние дни ноги, кинулся за ним.       Волк обернулся и, увидев, что он его догоняет, одобрительно кивнул и продолжил идти. Серёжа добрался до него только на вершине холма, но решил держаться в стороне, боясь подойти ближе. Если он решит убить его сейчас, он хотя бы это заметит.       Они шли ещё какое-то время. Серёжа слышал шёпот из кустов. Он был сильнее, чем когда он впервые оказался в лесу. Тогда ему казалось, что это просто плоды разыгравшегося воображения. Теперь он слышал их отчётливо, но всё равно не понимал ни слова.       Потом Волк остановился.       Они оказались на опушке леса, маленькой и заросшей травой. Неба совсем не было видно из-за ветвей деревьев. Босые ноги Серёжи кололи хвойные иголки.  — Подождём, — Волк вглядывался в темные древесные кроны.  — Кого подождём? — спросил Серёжа.       Он тут же об этом пожалел.  — Они почуют запах крови, — сказал Волк, смотря сквозь него невидящим взглядом.       Серёжа сглотнул. Во рту пересохло, и он хотел ещё что-то спросить, но не смог. Только, как зачарованный, продолжая смотреть в жёлтые волчьи глаза, сделал медленный шаг назад. Зачем? Он ведь всё равно не успеет убежать.       Поэтому он не стал отходить дальше. А вот Волк подошёл ближе. Подошёл настолько близко, что Серёжа ощутил исходящее от него тепло своей замёрзшей кожей. Сердце громыхало в тишине: шёпот затих. Лесной народ остановил разговоры, чтобы посмотреть, как на крошечной зелёной поляне прольётся кровь.       Все те мужчины из деревни… они тоже так стояли. Вдалеке от жилых домов, прячась с ним за кучами дров, за деревьями, за снопами сена… перед тем, как начать его… с ним…       Серёжа дрожал всем телом, из его горла вырвался судорожный всхлип. По щекам текли слёзы. Нет. Пожалуйста, только не это. Только не опять…       Волк от этого всхлипа словно очнулся. Сфокусировал на нём взгляд и заметил слёзы. Поднял руку — совсем человеческую руку — и вытер слезу, катящуюся по одной из Серёжиных щёк.  — Так нужно, — сказал он, а Серёжа и так это знал. Он давно уже знал, что должен здесь умереть. В том и был смысл, да? Жертвы не выживают. Жертвы должны быть жертвами.       Серёжа попытался перестать плакать. Кивнул. Он мужчина, и должен принимать то, что приготовила ему судьба, с честью, как его предки, кем бы они ни были. Должен смотреть смерти в глаза, улыбаться в глаза опасности. Но он не мог. И какой он мужчина после того, что с ним делали? После того, что он позволял сделать? После того, за что его изгнали в Лес?       Он не смог заставить себя смотреть на то, как его убивают. Зажмурился, яростно вытирая слёзы рукавом сорочки. Он слышал тихое шуршание и мог бы догадаться, что за этим последует, но всё равно не смог открыть глаза.       Когда острый коготь Волка коснулся его шеи, попробовал на ощупь кожу, обвёл кадык, Серёжа продолжал стоять. Он пытался дышать. Пытался вспомнить что-то хорошее, с чем ему было бы больно прощаться.       Поле. Дикие цветы. Игорь плетёт с ним венки, а потом улыбается, и они ещё братья, всё ещё хорошо…       Он ничего не вспомнил.       Коготь Волка, так мягко касающийся его шеи, вдруг остановился. Всего мгновение, но этого хватило, чтобы вонзиться в тонкую кожу и порвать её. Всего миг — и белая сорочка в крови, а Серёжа открывает глаза, уже не понимая, что происходит, и пытается остановить жизнь, вытекающую из дыры в его теле, а всё вокруг такое красное, красное, красное…       Он упал на колени, хватая ртом воздух, завалился на бок… Волк сел рядом, поддерживая его голову.       «Зачем?» — вертелось в голове у Серёжи.       Он прижимал дрожащие руки к ране, кашлял кровью… Зачем он с ним так? Почему бы не бросить жертву на съедение Лесу, почему не съесть самому, почему не добить сразу?       Кровь забурлила у Серёжи в горле, не давая вдохнуть в последний раз. Всё повторяется, да? Он должен был утонуть ещё в том озере, зачем было оттягивать? Серёжа снова плакал, теперь уже от боли и обиды.       Всё-таки он хотел жить. Кто бы мог подумать, да?       Люди всегда понимают это только перед смертью?       Рука Волка снова стала рукой. Без когтей, без шерсти. Он провёл кончиками пальцев по его окровавленному лицу и закрыл ему глаза. Как мертвецам на поле боя.       Серёже не хватило сил снова их открыть.