Жертва

            Волка всегда восхищала красота Леса. Он был красив по-своему: изящно и жестоко. Всё в Нём — от кромки деревьев, возникающей словно по волшебству из ничего, до тонких колосков полевых злаков, шевелящихся под ветром — было идеальным.       Нечисть жила в Лесу припеваючи, пока играла по Его правилам. Соблюдать их было не сложно. Если тебя всё устраивает.       Волка всё очень долго устраивало. Ему нравилось быть сильным, нравилось видеть, как остальные дети Леса почтительно склоняют перед ним головы, когда он проходит мимо. Лес давал ему могущество, которым он какое-то время пользовался, да надоело.       Поперёк горла встало видеть своих меньших собратьев пресмыкающимися перед собой. Они юлили и подлизывались, готовы были целовать ему ноги, лишь бы им перепала хоть крупица того внимания, что ему уделял Лес. Но с этим он был готов жить. Это просто было досадной, пошлой повседневностью. С этим можно было смириться.       Последней каплей стал мальчик.       Однажды Лес впустил в себя людей: охотника и его оруженосца. Люди остерегались только части Леса, считали священной только её, не понимая, что Лес не ограничивается деревьями на севере от их деревушки. Он бесконечен. Он охватил всё вокруг их общины задолго до того, как она появилась. Но это совсем другая история.       А в этой истории Волк мрачно наблюдал за тем, как двое людей идут по лесу — и Лес медленно, шаг за шагом, пропускает их в себя настоящего.       Большой человек Волку сразу не понравился. От него пахло потом, грязью и жилистым красным мясом. Тушами животных, которых он разделывал потехи ради. От него пахло кровью. Волк этот запах не любил и ничего хорошего никогда от него не ждал.       Нюх его не подвёл. С каждым мгновением становилось всё очевиднее, что намерения у этого человека были не благие. Он пах злостью и жадностью. Жестокостью. Обглоданными костями. У Волка на загривке дыбом вставали волосы, а в гортани зарождался утробный рык, но Лес держал его своей лёгкой пеленой силы, пока не запрещая ему туда соваться, но ясно давая понять, что не преминет и запретить.       А от мальчишки пахло светом. Полевыми цветами. Птичьими трелями на рассвете и лёгкой дымкой несбывшихся надежд. Он был молод и чист, и Волк видел так же ясно, как деревья перед собой, что его совсем некому защитить.       А когда мальчик впервые закричал, Волк вдруг понял, что не просто так Лес впустил их в тот день. И не просто так дал ему это увидеть. Он попытался что-то сделать, как-то помочь, но Лес сжал его своим воздухом, словно цепями.       В тот момент душу мальчика приносили в жертву Лесу. Волк вдруг отчётливо увидел каждый грядущий день жизни паренька — картины боли и несчастий складывались перед ним одна за другой, бесконечной петлёй обвивая мальчику шею.       Лес открыл Волку будущее. И оно ему не понравилось.       Но сделать он ничего не мог.       С бесполезной тяжестью на сердце Волк смотрел на то, как охотник кидает тушку птицы перед разрушенным до основания мальчиком. Мёртвая птица, чтобы откупиться от мёртвой судьбы.       И это было последней каплей.

***

      Серёжа спал. Удивительно, что после всего, что этой несчастной душе пришлось пережить, сон всё ещё был её частым гостем.       Волк вот не спал. Или не помнил такого. Хотя вряд ли это вообще когда-либо случалось. Наверное, именно поэтому ему нравилось наблюдать за тем, как это происходит.       Серёжа спал беспокойно, ворочаясь и шепча что-то, с самого первого дня здесь. Может, это из-за того, что теперь он в Лесу, где его душе самое место. А может, он и до этого так спал. Покрываясь потом, который нельзя было протереть, чтобы он не проснулся. Стуча зубами, словно на морозе, когда вокруг царила духота.       Серёжа спал. А Волк — нет. И одного этого уже с лихвой хватало, чтобы он смог объяснить себе, почему из-за вот этого вот паренька он вступил с Лесом в молчаливую войну.       Волк ждал, пока он проснётся, стоя по щиколотку в мягкой зелёной траве. Лес был спокоен. А раз Лес спокоен, то и Волк тоже.       Ему не нужно было смотреть на Серёжу, чтобы чувствовать, что с ним происходит. Он услышал сжавшиеся на покрывале пальцы, почувствовал распахнувшиеся ресницы и открыл дверь.        — Доброе утро, — сказал он, и в глубине его сущности встрепенулось маленькое тёплое солнце, когда Серёжа ему улыбнулся. — Пойдём?

***

      Волк хотел показать Серёже горную реку, впадающую в то самое озеро, к которому пару месяцев назад они всё-таки спустились. Было там одно место, где в трёх шагах от абсолютно гладкой воды поток вдруг начинал бурлить на камнях. Поистине завораживающее зрелище.       Серёжа ждал этого уже давно, и теперь слегка пружинил на ходу, в любой момент готовый броситься бежать. Только теперь не от страха, а от радости.       Чем дальше они выходили в Лес, тем меньше у Серёжи болела голова, тем больше у него было сил. Может быть, Лес решил сделать исключение? Такого раньше не было. Но раньше не было и Волка, который бы вмешался. Возможно, времена меняются. Может быть, скоро Серёже совсем не понадобится венок.       Волк не помнил его таким счастливым. И себя тоже.       Может быть, именно поэтому он отмахнулся от жужжащего в ушах дурного предчувствия. Всё ведь хорошо, да? У них всё отлично.       Но привкус железа и дыма на языке, неизменно появляющийся, когда они с Серёжей отходили от дома, никуда не девался. Что-то чёрное, тлеющее разрасталось в глубине его сущности. И шёпот в деревьях становился громче, когда они проходили мимо.       Поэтому, когда Серёжа вдруг закричал, Волк почти не удивился. И когда ощутил на себе тяжёлый удар, отбросивший его к груде валунов, приложив головой о каменную поверхность, затуманивший взгляд, — тоже.       Почти не удивился.

***

      Серёжа распахнул глаза и рывком подскочил на печи, когда услышал — ещё с улицы — приближающегося Волка. В последнее время он стал понимать, что он скоро появится, ещё до того, как слышал его шаги. Откинув покрывало, Серёжа легко соскочил на пол.       Он почти не спал этой ночью, ждал утра, но теперь всё равно чувствовал себя бодрым, свежим и выспавшимся. Готовым идти хоть на край света.       Волк улыбнулся, увидев его: он всегда радовался, когда Серёжа его ждал. Серёже и самому было приятно. Он чувствовал себя живым.       До водопадов было три дня пути. Они вышли на рассвете, и Серёжа попутно собирал полевые цветы для венка. Конечно, надеть его на голову он бы не смог — венок Волка мешал, — но повесить его на шею было бы здорово. Серёжа не был уверен, как он пришёл к тому, чтобы вернуться к старому увлечению, но пальцы всё помнили даже лучше, чем он сам.       Уже смеркалось, венок наконец-то был готов. Серёжа обернулся, чтобы показать его Волку, и замер на месте.       Над Волком стояло нечто. Огромный сгусток пепла, дыма и чёрной пустоты. С огромными когтями и горящими дырами вместо глаз.       Те, кто шепчут из деревьев, ничего тебе не сделают. Опасаться нужно тех, кто вырывает их с корнем. С ними ты не захочешь встретиться.       Если бы он здесь был, мы бы это уже знали. У Серёжи пересохло во рту. Обернись, пожалуйста, обернись. Не смотри в лес, смотри лучше на меня. Не заставляй меня кричать. Он закричал. Всё вокруг словно замедлилось, и он завороженно, с разрывающим грудь ужасом наблюдал за тем, как Волк поднимает на него глаза, смотрит непонимающим взглядом, а Нечто замахивается гигантской лапой и сметает Волка в сторону. Словно пёрышко. Будто застыв в густой смоле, Серёжа смотрел, как Нечто смотрит в его сторону, принюхивается к воздуху… И исчезает среди деревьев. Смола отступила. Серёжу больше ничто не держало. Он бросился к Волку, бросив венок на землю, ненужный, забытый в мановение ока. И, пока он падал перед Волком на колени, прижимал к рваной ране подол сорочки, дрожащими руками тряс его, просил открыть глаза — цветы выпадали из разваливающегося венка на мокрую землю. По рукам Волка бежали волны появляющейся и пропадающей шерсти. Глаза тускнели и снова загорались жёлтым светом. Он хрипло дышал, будто кашлял. Серёжа не знал, что делать. Всё, что Волк говорил о целебных травах, вдруг вылетело из его головы. Он только стоял перед ним на коленях, трясся и внезапно осознал, что молится. Просит о помощи Лес.       Волк вдруг закашлялся, но так и остался лежать на земле, неподвижный и окровавленный. — Не умирай, пожалуйста, — шёпотом попросил Серёжа. — Постараюсь, — хрипло ответил Волк, заставив Серёжу вздрогнуть, — ты только не плачь.       — Я отнесу тебя домой, — выпалил Серёжа, как будто этим можно было всё решить.       Волк словно задумался, но кивнул, и Серёжа бросился сооружать носилки из ельника, мысленно приказывая себе не реветь, не шмыгать носом, всем своим видом показывать, что всё будет хорошо. Пришла его очередь быть сильным. Волк закашлялся кровью.       — Теперь я в крови, а ты меня тащишь, — прошептал он. — Око за око. — Не говори так! — прошипел Серёжа. Он был на пределе, руки тряслись и сами сжимались в кулаки до побелевших костяшек. — Как скажешь, — улыбнулся Волк и тут же весь как-то побелел, дёрнулся во вдруг сковавшей его судороге.       Серёжа сглотнул вставший в горле ком и осторожно приподнял Волка, пытаясь положить его на получившуюся колючую волокушу. Волк не сопротивлялся. Только смотрел на него своим побледневшим жёлтым взглядом и шумно дышал.       И Серёжа стал тащить его через Лес, спотыкаясь на каждом попадающим под ноги клочке мха, стирая руки до мозолей о еловую кору, тихо ругаясь сквозь зубы в ответ на порывы невесть откуда взявшегося ледяного ветра. Ночь сгустилась, тёмная, как вороново крыло, а он всё шёл и шёл вперёд, думал, что вот-вот упадёт, падал, но снова вставал на ноги, слушал шепчущих в деревьях и молча проклинал их холодное бездействие.       — Серёж, — вдруг сказал Волк, — не донесёшь ведь.       И Серёжа вдруг понял, что он прав. Что волокуша уже насквозь пропиталась Волковой кровью, и они давно оставляют за собой бурый след. Что с каждой секундой становится всё холоднее, и у Серёжи уже замёрзли и одеревенели пальцы, а они ещё не преодолели даже половины пути.       Он отпустил еловую ветку, которую так упорно тащил, и рассеянно стёр с ладони собственную кровь, даже не почувствовав боли. Почему-то в голове осадком задержалась мысль: он не помнил, когда сказал Волку своё имя.       — И что теперь делать? — спросил он, но не получил никакого ответа, кроме воя ветра в древесных кронах.       Он натаскал ещё ельника, сложил мягкой кучей, устраивая постель. Развёл костёр, чтобы отпугнуть холод и темноту. Волк наблюдал за ним внимательно и тихо, жёлтыми глазами прожигая дыры в Серёжином сердце.        — С тобой ведь всё будет хорошо? — спросил Серёжа, наконец покончив с костром.       Он отчаянно боялся услышать ответ.       — Будет, — кивнул Волк. А потом, словно всё обдумав, добавил: — только не сейчас.       И, приподняв край своей рубахи, показал Серёже рану.       Она была тёмной, с тлеющими краями. Кровь казалась чёрной в едва позволяющем что-то разглядеть свете луны. Серёжа сглотнул и подавил рвотный позыв. На краях рана светилась крошечными огненными точками. Она росла, расползалась, как лучина в едва разгорающемся костре, а в самой её глубине поблёскивали белёсые внутренности. Из месива мяса и крови то там, то тут торчали мокрые клочки серой шерсти.       У Серёжи заслезились глаза.       — Что мне делать? — шёпотом спросил он. Волк покачал головой.       Молчание затянулось. Волк вернул рубашку на место. Костёр потрескивал в чёрной тишине, и в какой-то момент Серёже стало казаться, что это трещит Волкова рана, разрастаясь всё дальше, пожирая кожу и органы бесконечным, ненасытным огнём.       Слёзы потекли сами, и сдержать их Серёжа не мог, как ни старался. Он отвернулся в темноту, принялся вытирать их сжатым до боли окровавленным кулаком. За его спиной Волк поджал бледные потрескавшиеся губы.        — Просто Лес меня не любит, — сказал он, попытавшись изобразить улыбку.       Серёжа раньше никогда не слышал, чтобы Волк шутил, но от этого стало только хуже. Волк вздохнул, и снова повисла тишина.       — Я обещал тебе всё рассказать.       Серёжа кивнул, не оборачиваясь. За слёзы ему было стыдно. Он боялся посмотреть Волку в глаза.       А Волк всё молчал и молчал. Обычно такой уверенный, такой спокойный, он словно не мог подобрать слов.       — Ты правда не помнишь, как сюда попал? — спросил он наконец.       Серёжа уже открыл было рот, чтобы сказать, что помнит, помнит отчётливо и ясно, как его несли на руках, как кружили над ними чёрные птицы, как он кричал, а его не слушали.       — Меня принесли в жертву, — начал он, но замялся, остановился на полуслове. И покачал головой. Потому что Волк говорил не об этом.       Он и правда ничего не помнил с того дня, как вернулся домой, а Игорь впервые ушёл на охоту. Словно время стёрли из его разума, завесили память плотным покрывалом. Волк откашлялся, по его бороде — такой человеческой — растеклась кровь.        — Нужно торопиться, — сказал он, и, наверное, только тогда Серёжа в полной мере осознал, насколько всё это серьёзно.       Он подскочил к Волку, стал вытирать, почти судорожно, кровь с его лица. Волк не стал дожидаться, пока он закончит, и перехватил его запястье прямо у своего лица.        — Т-ш-ш, — и потом, ещё тише: — прости.       Он надавил на Серёжино запястье пальцем: не сильно, безо всяких когтей.       — Что ты…       — Смотри, — перебил его Волк.       На бледной коже Серёжиных запястий вдруг проступили шрамы. Серёжа моргнул: только что их здесь не было, а теперь…       — Это…       И тут он всё вспомнил.       Как не находил себе места месяцами. Как старался не попадаться матери на глаза. Как иногда днями напролет ничего не говорил, не пил и не ел, потому что на это не было ни сил, ни желания. Как медленно сходил с ума, с каждым днём всё сильнее и сильнее. Как однажды взял подаренный кузнецом нож и, сидя в поле в одиночестве, под ледяными порывами ветра, сделал по три разреза на каждом из запястий.       У Серёжи в груди будто разом закончился весь воздух. Из шрамов на запястье, которое всё ещё сжимал Волк, вдруг потекла кровь. Серёжа вырвал руку из Волчьей хватки и стал пытаться её вытереть, но только размазал кровь по коже.       Волк наблюдал за ним из-под полуопущенных век. Над жёлтыми глазами подрагивали ресницы. А Серёже вдруг стало очень больно — не в руках, а как будто внутри, как будто что-то выкорчёвывало его душу из тела. Что-то горячее побежало по щекам. Серёжа думал, что это слёзы, но к ним примешалась кровь из ранок от венка. А ведь он почти забыл о его существовании.       Захотелось забиться в корни любого ближайшего дерева, раствориться в сырой земле, яростным кашлем распугать всех птиц в округе и больше никогда не выходить на солнечный свет. Волк протянул к нему руку, мягко взял за дрожащее запястье. Кровь прекратила течь из порезов, но продолжала сочиться из-под венка.       — В тот день, когда ты впервые сюда попал, Лес тебя пометил, — сказал Волк.       Посеревшие губы едва двигались.       — Вот здесь, — он дотронулся до Серёжиного виска, — в голове.       Серёжа понимал. От касания Волка дрожь унялась, он пытался дышать спокойнее. Огромный холодный камень, одежда, ставшая лохмотьями. Туша птицы с торчащей из неё стрелой. Раскатистое: «Держи, заработал».       Серёжа точно знал, о чём говорит Волк.       — И эта метка в тебе разрасталась, становилась сильнее. Больнее. — Волк выглядел таким бледным, таким… виноватым. — Я точно знал, что так будет. Простишь меня?       Серёжа быстро закивал, хоть и не понимал, что Волк мог бы сделать. Его жизнь была дурацкой и нелепой с самого начала. Он вряд ли смог бы что-то изменить.       По Волку прошла волна судорог. Он сильнее сжал Серёжино запястье, скривился от боли. Серёжа в панике сел ещё ближе, не зная, что может сделать.       — Он хотел тебя себе. Лес. — Он продолжал говорить, но звучал так сдавленно и хрипло, что Серёжа невольно опустил взгляд на расползающуюся по нему рану. И зря. Волк замотал головой. — Ты не смотри туда, Серёж. Будет только хуже.       Серёжино горло будто царапали изнутри. Он кивнул, хотя не хотелось. И слушать Волка не хотелось, и знать это всё — лишь бы он жил. Лишь бы всё было хорошо, чтобы не было никакой раны, никакого Леса, только они вдвоём и водопады, и поля, и озёра, и всё остальное, что они так и не увидели.       Но хорошее осталось позади, и Серёжа слушал, смотрел на Волка сквозь пляшущие перед глазами чёрные круги и не верил в то, что всё это правда с ним происходит. А Волк продолжал говорить.       — Я за тобой немного следил тогда. В твоей деревне. В плохое место ты попал, просто ужасное. Тебе бы бежать оттуда… Но уже поздно.       Мы тебя для этого растили? Чтоб ты тут рот свой разевал? Для этого, да?! Для этого?!       — Сделать ничего не мог, только наблюдать из-за деревьев. Никто бы меня не увидел, но там везде эти обереги, понимаешь… Только вот от меня они тебя берегли, а от людей — нет. А в поле ты шёл, потому что Лес так хотел. Чтобы ты рядом был.       Венки из цветов. Из веток. Из перьев и трав.       — Они тебя не в жертву принесли, понимаешь? — глаза Волка болезненно пульсировали жёлтым. — Они тебя похоронили.       Чёрные птицы над полем, ветер, и Серёжа, который кричит, а его никто не слышит.       — Почему не на кладбище? — хрипло спросил Серёжа.       — Таких, как ты, на кладбище не хоронят.       Серёжа почти рассмеялся, так странно и пугающе больно было произносить это вслух.       — Блудников?       Волку было не до смеха. Он смотрел на Серёжу своими спокойными глазами, в которых сейчас была только печаль. Серёжа невольно задался вопросом, сколько же ему на самом деле лет.       — Нет, Серёж, нет. Самоубийц.       Серёжа затих. Волк вздохнул со свистом, закашлялся кровью, содрогаясь всем телом. Серёжа испуганно держал его за плечо, пока Волка сотрясали судороги.       — Времени мало, — забормотал Волк, — времени мало…       Серёжа подал ему воды, но Волк только мотнул головой.       — Самоубийцы не находят покой, если сразу попадают в Лес. Он их забирает, а у них нет связи ни с телом, ни с родными. И они в нём пропадают, пока не становятся нечистью, лешими. Навсегда. — Волк закрыл глаза. — Я не хотел для тебя такой участи.       Серёжа сжал Волку запястье, чтобы он снова открыл глаза. Он боялся, что, однажды заснув, он больше не проснётся. Вопрос, зародившийся где-то в груди, отчаянно рвался наружу.       — А ты тоже таким был? — спросил Серёжа.       Сначала Волк не ответил, но у Серёжи внутри что-то скрутилось, когда он увидел, как сжалась его челюсть, как вспыхнули жёлтым и тут же снова погасли глаза.       — Очень давно, — наконец сказал Волк каким-то чужим, незнакомым Серёже голосом. Голосом человека.       Волк снова тряхнул головой. На лице появилась и тут же пропала шерсть.       — Это не важно. Важно то, что ты такого не заслужил. Поэтому я попытался… попытался…       Серёже потребовалось несколько секунд, чтобы это осознать: Волк плакал. Его голос не изменился, он продолжал говорить и словно этого не замечал — или делал вид, что не замечает. Но шерсть, всё чаще выглядывающая наружу, была мокрой. Волка снова сдавила судорога.        — Что я могу сделать? — снова спросил Серёжа. Он не мог просто на это смотреть.        — Просто слушай, — попросил Волк. Именно попросил, и Серёжа опустил руки. — Я пытался с Ним торговаться. Думал, ему просто хватит твоей крови, и на первое время этого правда хватало. Он посылал птиц. Это могло сработать, понимаешь? Могло сработать.       Серёжа кивал, хотя пока не до конца это понимал. Просто ему казалось, что если он перестанет кивать, Волк умрёт. Сразу же, не дожидаясь его реакции.        — Но тебе от этого было только хуже. Я думал, если я достаточно долго буду Его задабривать, Он тебя отпустит, понимаешь? Но он не хотел. И тебе становилось хуже. Ты даже тела своего не чувствовал, правда? Ни веса, ни боли. — Волк зажмурился. — Голова кружится…        — Ты всё-таки выпей, — снова попросил Серёжа, и на этот раз Волк принял из его рук черпак с водой. Потом отдал его и замолчал. У Серёжи по спине бежали полчища мурашек.        — Я слишком поздно понял, что тебя ломаю, — сказал Волк. — Ты же хотел как лучше, — сказал Серёжа. — Это не оправдание, — отрезал Волк. — Ты пытался сбежать. Ты падал в обмороки. Ты меня боялся. Я должен был раньше понять, что это не работает. А потом подачки Леса закончились. Да и в любом случае я не стал бы заставлять тебя и дальше через это проходить, так что… Во мне ведь тоже есть частичка Леса. Ей можно было делиться. Поцелуй в землянке, после которого было так же плохо, как хорошо. Поцелуй в лоб, который вылечил его ногу. — До последнего не хотел этого делать, — покачал головой Волк. — После всего, через что ты прошёл, это казалось большим из двух зол… Но какое-то время всё было хорошо, правда? Это тоже работало. Серёжа кивнул. Он словно кожей чувствовал пульсацию Волковой раны. По его щеке скатилась капля крови от венка. Он рассеянно стёр её пальцем. — А… это зачем? — указал он на венок. — Я мог защитить тебя от многих вещей. Травами — от боли, от ночи — хижиной. Но Лес смог бы проникнуть куда угодно, и ничто из этого ему бы не помешало. А это, — Волк мазнул по венку взглядом, но тут же закрыл глаза, словно не смог долго на него смотреть, — самый сильный оберег, который только можно придумать. В нём твоя кровь, тайна жизни и тайна смерти. Ты делал похожие раньше. У тебя сильная душа. Она правильно тебя вела. Серёжа вспомнил, как перестал делать венки. После этого всё пошло наперекосяк. — Венок держал тебя подальше от Леса, чтобы Он не смог забрать тебя, пока ты не готов. Если будешь готов… Когда будешь готов, Лес не сможет заставить тебя… скитаться.       — Что значит «готов»? — спросил Серёжа, но Волк не успел ответить: зашёлся в приступе кашля, окрасив кровью траву. Красная, красная кровь на зелёной траве…       А когда Волк перестал кашлять, вопросов у Серёжи не осталось. Только беспомощность — на самой границе с отчаянием. Волк смотрел на него уставшими глазами, но с такой теплотой, что Серёжа, пытаясь оглянуться назад, уже не мог вспомнить, как его взгляд ощущался раньше. Руки дрожали.        — Ты умрёшь? — тихо спросил Серёжа, наконец озвучив мысль, трусливо крутившуюся в его голове весь день. Было страшно услышать ответ.       — Да, — просто ответил Волк, улыбнувшись потресканными губами. — Надолго, наверное. Но не навсегда. Мне отсюда дороги нет… Это же Лес. Никуда я не денусь. У меня целая вечность.

***

      Небо за деревьями стало светлеть, ночь вдруг превратилась в утро, а Волк перестал дышать.       Вот так просто. Он тихо лежал, больше не кашлял, а тлеющий край раны виднелся у основания его шеи. А потом, всего за мгновение, из него ушли все цвета, все тени — всё, что делало его живым. Жёлтые глаза погасли окончательно, будто их потушили, как свечу, и Серёжа сразу понял, что Волка больше нет.       Он поднялся на ноги и пошёл вперёд, сквозь деревья, куда глаза глядят. Тело Волка совсем им не было. Волк умер и в Серёже больше не нуждался.       Обходя деревья и взбираясь на заросшие соснами холмы, Серёжа почти не чувствовал ног, хотя они всё ещё были сбиты в кровь и оставляли то тут, то там, бурые пятна на камнях. Кровь, стекая из-под волос, заливала ему глаза. Он стирал её кулаком и шёл дальше. Уверенность в том, что нужно продолжать двигаться, росла внутри него, естественная, как стремление дышать или просыпаться по утрам. А идти становилось всё тяжелее. Словно трава пыталась остановить его, обвивая щиколотки, как когда он шёл за Волком на ту поляну. Словно воздух становился вязким, как смола. Он продолжал идти, спотыкаясь, но поднимаясь вновь, отряхивая руки от земли, загребая траву пальцами. И вдруг стена воздуха исчезла. Деревья расступились. Серёжа снова смог двигаться спокойно. Перед ним расстилалось поле, совсем не похожее на те, что были у землянки Волка. Оно словно принадлежало другому миру, не тому, в котором он провёл столько времени. С поразительной ясностью Серёжа вдруг осознал, что он больше не в Лесу. С его лица исчезла кровь. Ноги снова были целы, без единой царапины. Где-то за горизонтом смазанным столбом вверх поднимался дым от общинного костра. Серёжа вдохнул воздух с ароматом травы и огня — где-то вдалеке крикнула птица. Одна из тех, что провожали его сюда, Серёжа был в этом уверен. И ещё одну вещь он знал наверняка: теперь он готов. Серёжа снял венок.