Во имя тепла и справедливости

      Сергей дрожит и горбится, Сергей каким-то нескладным получился: высоким, худым, с округлыми, слишком яркими синими глазами, которые так легко выдать могут при составлении фоторобота, которые так хочется в баночку засунуть и никогда не доставать — ну или, по крайней мере, прикрыть жёлтыми-жёлтыми линзами со зрачком вытянутым. Сергей на «Серёжа» по-особенному отзывается, сжимается в комочек под руками напористыми, и весь млеет, пока обнимают со спины, оттягивают вниз мешковатую кофту и сгребают в охапку отросшие рыжие волосы, которые — вот же невежество! — прикрывают шею бледную.       — Опять изляпался в своих газировках? — Олег шепчет холодно, но ладони его теплы, и Сергей знает, что в груди у него ещё теплее.       А это заразительно.       — Мм, — гудит Сергей, — зато я почти закончил с новым графиком.       — Снова урезаешь себе часы отдыха? Брось, успеется ещё.       Олег очень тёплый.       — Разработка займёт очень много времени, сам знаешь. Двух лет мне не хватит.       — Что мне теперь, круглосуточно тебя стеречь, пока не поспишь?       Сергей лыбится как-то гадко. План удался.       Олег не спрашивает, откуда такие сроки, почему именно два года, Олег привык молча наблюдать, как настолько складный-красивый-нереальный Серёжа себя мучает работой, молча входить в его квартиру на высоте небоскрёбов и поворачивать к стене мраморные головы Гермеса и Аполлона, стараться не замечать, в кого превращается Венера, окроплённая с обеих сторон кровью.       Один раз у Сергея бежит из носа, и Олег буквально сходит с ума.       — Кто это был? Ты сам ударился? Давление? — хватает за плечи, разворачивает к себе, личное пространство превращает в ненужную выдумку для двоих. — Не молчи.       Сергей едва сдерживается, чтобы не пошутить что-нибудь пошлое, Сергей мог бы давно сказать всё, что на уме, но вместо восклицания на конце предложения его встречает покрасневшее от тепла лицо Олега, и тогда он снова лыбится, обнажаясь совершенно, потому что ещё секунда и он ёбнется прямо с высоты небоскрёба на своём кожаном кресле.       — Погода, наверное.       — Или снова перенапрягся.       — Ага.       Олег настолько тёплый, что, разденься Сергей догола, ему бы не стало холодно, он просто уверен в этом. Доказательств не нужно, не тогда, когда Олег даже не притрагивается к кружке с остывшим чаем, смешанным с ликёром, в окно задумчиво смотрит, изучает город пылающий, на который падает тень: Сергей замечает отпечаток бушующего пламени в чёрных глазах спустя время, когда Олег снова наклоняется близко-близко и, должно быть, веснушки считает, просит не замазывать, просит можно ли потрогать. «Всё что угодно ради тебя», — вроде это Олег ему говорил.       Сергей удивляется, почему никто не косится в их сторону, не окликает или не отворачивается многозначительно, напыщенно так, потому что окружение отравляется предрассудками, пока Олег к себе прижимает и ласково пальцами грубыми скулы острые обводит. Сергей мечтает о справедливости и замках воздушных, воплощает их в детских рисунках, развешивает листки по стёклам, чтобы потом остервенело содрать и плакать навзрыд, не понимая, куда жизнь катится, почему зло всё ещё сочится, он ведь так старается.       — Вот тебе и отодрал заусенец, — из Сергея хлещет чем-то чёрным, может ему кажется, может, правда нужно выспаться. Олег наклеивает пластырь. — А я говорил, осторожнее надо.       Это настоящая мелочь — разорванный в фарш палец (дело ведь в том кухонном ноже?), это ничтожно по сравнению с тем, что на улицах творится, но Олег почему-то остаётся и предпочитает спасти сначала Серёжу. Почему? Кто бы знал. Уж точно не гений, миллионер и филантроп — ему бы гениальности и таланта хватило хоть на свершение нечеловеческого, запретного, что одному смертному определённо не по силам.       — Прости, я не н-нарочно.       — Знаю, — Олег умудряется заново склеить крошки мясные, чтобы Сергей ещё на человека походил, а не на существо с перьями, склеенными воском, Олег чуткий и такой внимательный, что наперёд знает, когда случится очередная истерика: ему нельзя отходить теперь ни на шаг, ему нужно вечность в поле зрения Сергея находиться, иначе тот либо сожжёт северную столицу, либо сломает себе позвоночник от отчаяния и нежелания сливаться с красным экраном. Сергею помощь нужна и постоянный контроль, а кнопок на клавиатуре не хватает, и автоматы с газировками норовят выйти из строя.       — Ты уйдёшь? — тихо спрашивает, переплетая пальцы, без всякого требования или призыва — их маргиналам в переулках хватило, а Олегу всё равно никто не указ. Сергей не надеется на то, что Олег останется, и глупо и нерационально с его стороны это будет, и в принципе Сергей к холоду привык, да вот только Олег льнёт настойчиво к телу, весь — воплощение силы, которой, казалось, Сергею так не хватает, которая напирает теперь сверху и мягко давит, с болью сладкой, с перевёрнутым горизонтом в сознании и внезапным забытье о тёмной крови.       С Олегом тепло очень. Сергей это осознаёт, когда поутру садится на кровати и считает часы, которые мог бы посвятить работе. Олег в кресле рядом, довольный, как кот, спрашивает, хорошие ли сны нынче привиделись.       — Действенный способ уложить тебя спать.       Сергей ворчит, будто бы оскорблённый, но на деле невероятно вдохновлённый новым чувством, струящимся по венам: оно ему передалось через поцелуи, через прикосновения, через что-то приземлённое, чего обычно олимпийские мраморные боги стыдятся, но с Олегом всё становится проще. Сергей не может поверить, как ему повезло. Иметь рядом с собой кого-то, кто тело сохранит твоё вопреки препятствиям, пожарам.       — Не замёрз? — Олег заботливо обводит голые ключицы, накидывая на них свой серый пиджак; лацканы обгорелые затирает пальцами. Сергей улыбается кротко при виде живых искорок в его зрачках.       — С тобой сгореть можно.       — Гори гори ясно?       Сергей не мог бы выдумать настолько хорошо и искусно. Олег точно здесь, погружает в огонь все ненастья и греет невыносимо, пока Серёже-Серёже остаётся только просить подлить бензина. Холод его пожирает чернотой.       А с Олегом всё так же тепло, особенно по утрам.