между каждым обещанием и вынужденной ложью

      Как только гнев отступил, в груди стало пусто, словно кто-то вытащил оттуда сердце, оставляя внутри зияющую дыру. Не осталось ничего — ни гнева, ни страха перед живущей на задворках сознания неумолимой ненавистью. Серёжа не чувствовал стыда или раскаяния, не пытался во всём сознаться. «Несчастный случай», — заключили следователи милиции, обсуждающие произошедшее. «Мальчик ничего не знает».       Случившееся размылось в сознании в тот день, когда мама с папой не вернулись домой. Размытая от дождей дорога и встречный грузовик унесли жизни Разумовских и оставили маленького Серёжу одного в целом мире. Ему не дали возможности забрать хоть что-то из их вещей, хоть клочок выцветшей фотобумаги с запечатлённым на нём лицом звонко смеющейся мамы, хоть любимую куртку отца — лишь скудный кулёк собственных вещей — документы, пару свитеров и джинсов, футболки, обувь и старую бейсболку, вот и всё. «Глупости, оставь это барахло». Ему от родных людей остались лишь воспоминания и ничего кроме. Живущая внутри Птица будто сжалилась и притаилась. Тогда Серёжа и остался совсем один.       Дети в приюте встретили его настороженными недобрыми взглядами. Насупившиеся, недоверчивые мальчишки и девчонки тихонечко слушали, как его представляет директриса, вцепившаяся тяжёлыми руками в хрупкие плечи Серёжи. Первые дни прошли для Разумовского как во сне или тумане. К нему прицепились лишь однажды — местный хулиган пытался отобрать его альбом после уроков, но и тогда обошлось без лишних проблем. — Разумовский, тебе необходим наставник. Кто-то постарше, — цокнула языком Лариса Петровна, мрачно окидывая взглядом коридор, заполненный детьми самых разных возрастов, но не заметила того, кого искала. Впрочем, есть один мальчик. Уверена, вы поладите, идём. — Хорошо, Лариса Петровна, — послушно кивнул Серёжа и засеменил следом.       Миновав столовую и открывая очередную дверь они с директрисой добрались до просторной приютской кухни, где повара занимались своими делами. — Волков здесь? — Ларис Петровна?       Вперёд выступил темноволосый мальчишка на пару лет старше, на голову выше. Серёжа внимательно оглядел его с ног до головы (для чего пришлось задрать подбородок). Глаза Волкова оказались пронзительно голубыми, «озорными, с хитрецой», как наверняка сказала бы мама Разумовского, будь она жива. — Твои дежурства придётся перенести на несколько недель вперёд, до следующей очереди. А пока будешь помогать Разумовскому привыкнуть к порядку. Станешь его наставником, — женщина кивнула в сторону Серёжи, молча наблюдающим за происходящим. — Делай всё, что потребуется, чтобы Сергей адаптировался, но не нянчись с ним. Этот мальчик под твоей ответственностью, — повелительным тоном сказала она. — А ты, Разумовский, слушай Волкова внимательно. Все вопросы к нему, а меня без надобности не беспокой — и без тебя работы достаточно, — и зашагала прочь. — Мы до этого не разговаривали, верно? Я Олег. Волков, — коротко представился мальчик и протянул ладонь, с которой предварительно стянул резиновую перчатку. — Ну, а твоё имя я уже знаю.       Они пожали друг другу руки. Пару мгновений и стояли так, храня неловкое молчание. Серёжа неотрывно глядел на своего новоявленного наставника в попытке понять, что делать дальше. Затем начался ужин. В тот день у Серёжи появился первый настоящий друг.

***

      Небо горело густой малиновой акварелью, остывало закатное солнце, мажущее по нему жидким огнём. Перрон был полон людей, провожающих своих близких. Всюду слышался шум — голоса незнакомцев, сообщения о ближайшей отправке. Они зашли в нужный вагон, Олег занял своё купе. Серёжа сидел напротив, нервно перебирал пальцами лямку рюкзака и упорно не мог посмотреть Олегу в глаза. — Ты уверен, что хочешь ехать? — наконец заговорил Разумовский. — Серёг, я должен. Не для того служил столько, чтобы сейчас дёру дать. Это ненадолго — всего два с половиной года нужно. — Да я не об этом, а о том, действительно ли ты хочешь…потратить столько времени на службу государству, которому наплевать?       «Какой же я жалкий! Не могу даже попросить его остаться». — Просто хотел бы закончить начатое. Дослужу этот срок и стану гражданским.       Серёжина нога нервно тряслась, а руки по неясной причине заметно дрожали. Олег не мог этого выдержать. Он быстро сел рядом. — Послушай, я буду звонить, обещаю. Сразу как появится возможность. И письма писать буду, только ты не забывай отвечать, ладно? — сказал он и накрыл своей ладонью ладонь Разумовского.       Рука Олега — тяжёлая, шершавая, тёплая. Волков так близко, что повернув голову Серёжа легко встретился с ним взглядом. Глаза (эти чертовски глубокие голубые глаза) смотрели в его собственные с такой щемящей нежностью и преданностью, что Разумовский с трудом сдерживался, чтобы не завопить — громко, гортанно, на весь поезд («Провожающие, покиньте вагоны. Поезд отправляется через восемь минут», — твердил монотонный голос из динамика), лишь бы хоть как-то задержать его, уговорить остаться (и плевать на присягу и долг перед Родиной — провались она пропадом). — Ты за меня не беспокойся, Серёж. Всё нормально будет. Доучись пока спокойно и порви всех, как умеешь. Ты же голова! Закончишь универ, придумаешь что-то гениальное, грант денежный получишь. Будешь к моему возвращению миллионером, — тепло рассмеялся Волков, хлопая друга по руке. — Думаешь, получится? — А когда у тебя хоть что-то не получалось? — Олег немного помедлил. — Прости, дружище, но пора прощаться, — и поднялся с места.       Серёжа повторил то же самое. Он не знал, куда деть дрожащие руки и влажные от слёз глаза. Впервые оставаться одному во всём городе, впервые не иметь возможности поговорить с Олегом, в любой момент и чувствовать его поддержку. Впервые сказать «прощай». Олег притянул его в свои объятья — тёплые, крепкие, такие необходимые, что Серёжа затаил дыхание. Дрожь вдруг унялась и он обмяк, касаясь ладонями широкой спины Волкова. Сдерживать слёзы стало уже невозможно — они катились по щекам прямо на рубашку Олега, растекаясь солёными каплями и впитываясь в ткань. Волков слегка отстранился. — Мы скоро встретимся, хорошо? Всё будет в порядке. Мы не прощаемся.       Волков дождался ответного кивка. На вид парень казался спокойным, но в его мыслях всё смешалось в одну непослушную пульсирующую массу. Хотелось сказать больше, обнять крепче, быть с Серёжей ещё мягче, чем следует, но у них не осталось времени. Кондукторша заглянула в купе, чтобы напомнить об отправке поезда. Олег легко потрепал Серёжу по волосам одной рукой, а другую положил ему на плечо в дружеском жесте (и не более — на большее не осталось времени. Разумовский по-прежнему плакал, причём сильнее прежнего, а уходить совершенно не хотел. — Тогда до первого звонка и до первого письма?.. — И до следующей встречи, — мягко улыбнулся Олег, но добавить что-то ещё не решился.       Серёжа махнул рукой и вышел из вагона. Тем июльским вечером он не вернулся в общагу, а бродил по их с Олегом любимым местам, заброшкам и крышам. Напился и гулял, словно молчаливая тень, до самого утра.