между каждым обещанием и вынужденной ложью

      Общение с другими детьми давалось Серёже с трудом. Ребята были угрюмыми и слишком подозрительными. Проведя продолжительные наблюдения мальчик сделал вывод, что общих интересов с другими детьми у него нет и перестал заводить с ними какие-либо беседы. Вопреки словам директрисы о том, что привыкать к обстановке ему будет легче под опекой мальчишки постарше, разговаривать с Олегом Серёжа слишком стеснялся. Взгляд Волкова, способного обнаружить его хоть в разномастной толпе, хоть в пустых закутках приюта, смущал и пугал одновременно.       Олег рассказывал всё чётко и по делу, поэтому запомнить назначение важных кабинетов и комнат оказалось несложно, ровно как и имена работников приюта. При этой молчаливой отстранённости Волков отнюдь не казался Разумовскому озлобленным или жестоким, как некоторые другие дети. Нет, он был сдержан и спокоен, наблюдателен и вежлив, словно маленький взрослый. Серёжа не знал, чего от него ожидать и именно это выбивало из колеи. — Если что-то будет нужно, ты спрашивай, не стесняйся, — говорил Волков. — Хорошо. Спасибо.       По непонятным самому себе причинам Разумовский после этого всеми возможными способами старался ни в чём не нуждаться и избегал встреч с Волковым (насколько это было возможно при условии, что жили они в одной спальне), а на все эти почти покровительственные вопросы и предложения своего «наставника» отвечал односложно, стараясь побыстрее исчезнуть. — Если хочешь, могу проводить тебя до кабинета… — Спасибо, но не стоит так утруждаться. Я сам справлюсь. — Ну, как скажешь, — привычно пожимал плечами Олег и шёл прочь.       Эти прятки и непонятки могли продолжаться бесконечно, если бы не издевательства хулиганов-одноклассников. Серёжа часто вспоминал родителей, совместные ужины в кафе и походы в художественные галереи, но с особым трепетом возвращался к мыслям о том, как рассматривал с мамой большие книги об искусстве, задавая тысячи вопросов. Сильнее всего его впечатлили те страницы, на которых представали работы Сандро Боттичелли: «Возрождение Венеры», «Святой Себастьян», «Благовещение» и «Весна». Мягкие черты лиц изображённых на полотнах людей, насыщенность красок, передача эмоций — всё это зачаровало Серёжу с первого взгляда. Он пытался по памяти воссоздать образ Венеры с помощью цветных карандашей, прорисовывая её черты в потрёпанном альбоме, но ябеда на соседней парте сдал его с потрохами. — Разумовский, ну ты и паршивец! Мало того, что не слушаешь материал, так ещё и голых тёток рисуешь! — Но я слушал вас! И это не голая тётка, а Венера с полотна Ботичелли… — Поговори мне тут ещё. «Батичели», — передразнила грузная женщина в очках с роговой оправой. — Нет такого слова! — Но… — Никаких «но»! Двойка тебе за поведение, Разумовский!       Класс разразился злобным смехом и побагровевший до самых ушей Серёжа еле сдерживал накатывающий волнами гнев. Отобранный Марьей Ивановной альбом вернуть не удалось и настроение было испорчено на день вперёд. Мальчик пропустил и обед, и ужин, а возвращаться в спальню совершенно не хотел. Он так и просидел в пустующем дальнем коридоре в полном одиночестве, сидя на холодном полу и тихонечко плакал. Его душила обида. В конечном счёте Серёжу нашли задиры. — Эй, Разумовский, ты, выходит, извращенец! За девчонками подсматриваешь и картинки малюешь. Да тебе и так ни с кем ничего не светит. — Я просто рисовал Венеру с картины известного художника, … — попытался объясниться Серёжа, утирая слёзы рукавом свитера — щека от прикосновения к шерстяным нитям неприятно зачесалась. — Кончай умничать. У нас выпендрёжников не любят. Ты просто слабак и плакса… Думаешь, что лучше других и можешь тут выёживаться? Ну так мы тебя проучим…       Несколько крупных мальчишек рывком подняли Серёжу с пола — он на это успел только сдавленно пискнуть. — Оставьте его в покое, — раздался знакомый голос и Разумовский рефлекторно повернул голову. По коридору пролетел и отразился эхом от стен голос Волкова.       Олег оказался рядом в самый подходящий момент. Вид у него был всё такой же спокойный. Хулиганы опешили. — Чего тебе надо, Волков? Это не твоё дело, а наше с Разумовским, — сказал «зачинщик» потасовки, старательно изображавший уверенность и невозмутимость.       Поравнявшийся с ним Волков был на полголовы выше и на три года старше, но дружков у хулигана, мигом переключивших своё внимание на Олега, было аж четверо. У Серёжи в голове пронеслась отчаянная мысль, что теперь попадёт им обоим — наутро всё тело будет изнывать от боли, появятся и шишки, и синяки, а может даже царапины. Всех обязательно вызовут к директрисе, а она наставит на каждого свой крючковатый указательный палец, посмотрит усталыми глазами, раздражённо цокнет языком и вынесет «приговор». — Если вы пристаёте к нему, — Олег кивнул в сторону Серёжи, — то это касается и меня. В общем скажу только один раз: отвалите по-хорошему и обойдёмся без крови.       Вид Волкова был настолько бесстрашным и внушительным, что другие мальчишки замялись в растерянности, но главный задира старательно скрывал свой испуг. Разумовскому оставалось только смотреть на всё это замерев на месте. — Да ты совсем попутал, … — начал было хулиган, но получил мощный удар по лицу и негромко вскрикнул — его губа кровоточила.       Олег принял оборонительную стойку, всем видом показывая, что в случае необходимости готов драться дальше. Спеси у задир заметно поубавилось когда Волков резко схватил их главаря за грудки, заставляя смотреть прямо в свои глаза. — Если хоть пальцем притронешься к Серёже, я не просто тебя покалечу, а точно что-нибудь сломаю, понял? Услышу от него хотя бы одну жалобу хоть на кого-то из вас или увижу, что ошиваетесь рядом вне класса, …да даже если косо посмотрите на него — я вам втащу. Всё ясно? — каждое слово Олег произносил так чётко и твёрдо, что напряжение вокруг достигло своего предела и перепуганный мальчишка в его цепкой хватке не смел даже шелохнуться. — П-понял я! Отпусти…       Достаточно одного холодного взгляда в упор чтобы неудачливые хулиганы убежали прочь сверкая пятками. Серёжа так и остался стоять, вжавшись в стенку. Олег посмотрел на него как-то неожиданно мягко и подошёл ближе, осторожно кладя ладонь на плечо. Разумовский не отшатнулся — просто смотрел в эти голубые глаза напротив — совсем не холодные и суровые (как мгновением ранее), а внимательные и добрые. Так близко, что растерянный Разумовский лишь прерывисто выдохнул. Ладонь на плече — тёплая, она чувствовалась даже сквозь ткань свитера. Серёжа совсем не испугался этого касания. Лихорадочная тревога, прежде сжимавшаяся тугим узлом где-то в области живота, отступила. Растворился и противный липкий комок, застрявший в горле. — Может всё-таки расскажешь, что случилось? — как ни в чём не бывало спросил Олег. — Марья Ивановна отняла мой альбом на уроке… Накричала при всех, — опустив взгляд ответил Серёжа. — А они теперь дразнятся. — А что ты рисовал? — Ты будешь смеяться… — Не буду. Обещаю.       Разумовский заглянул в глаза Волкова словно искал причину перестать сомневаться в его честности и немного помедлив ответил: — Венеру… — В смысле богиню Венеру? — Да! Ты знаешь о ней? — Серёжа изумлённо распахнул глаза. — А чему ты удивляешься? Или я так похож на осла-дуболома, не знающего мифологию? Я ведь на три года старше тебя. — Извини, — Разумовский виновато опустил взгляд. — Да ничего, — Волков ободряюще хлопнул его по плечу. — Ты сегодня пропустил обед и ужин. Проголодался, наверное?       Ответом послужили утвердительный кивок Серёжи и недовольное урчание в его животе. — Я припрятал для тебя булочек и попросил чаю на кухне. Идём! — заявил Волков, забрал вещи Разумовского и потащил того по коридору. — А мне не влетит за то, что ем в неположенное время? — спросил Серёжа, торопливо надкусывая булочку с какой-то немыслимой жадностью. — Нет, здесь тебя никто не сдаст.       Когда мальчики наелись и поблагодарили добродушную повариху, подметившую, что уж больно Разумовский щупленький и стоило бы ему есть побольше, решили возвращаться в свою комнату. Серёжа заметил свежую ссадину на костяшках пальцев Олега и заметно помрачнел. — У тебя рана, — тихонько сказал мальчик. — Да пустяки, скоро заживёт. — Нужно обработать, а то вдруг загноится! — твёрдо заявил Разумовский.       Волков спорить не стал — пошёл следом. По счастливой случайности оказалось, что медсестра забыла ключ в дверях кабинета и мальчишки смогли без труда прокрасться внутрь. Сытый и осмелевший Серёжа самостоятельно подвёл Олега к раковине (тот, в общем-то, не сопротивлялся) промыл ссадину водой и осторожно обтёр салфеткой. Пока Волков сидел на кушетке, Разумовский искал перекись, вату и марлю. Сев за стол начал обрабатывать протянутую Олегом руку: смочил вату прозрачной жидкостью и стал осторожно промакивать ей повреждённые костяшки пальцев. Перекись пузырилась на коже, обеззараживая, а Волков поджал губы. Разумовский понял — «больно, конечно же больно». — Потерпи немного, сейчас пройдёт, — сочувственно прошептал он и аккуратно приподнял руку Олега.       Волков на мгновение так и замер — не мог и шелохнуться. Мальчишка, которого он защитил, теперь держал его ладонь с такой щемящей нежностью, словно вокруг и на тысячи километров не было ничего ценнее. Разумовский наклонился так близко, что едва не коснулся повреждённых костяшек обветренными губами и легонько подул. Их с Олегом взгляды встретились и в свете ламп было отчётливо заметно, что щёки Серёжи зарделись румянцем. — Мама всегда дула мне на ушибы и ссадины, — смущённо пояснил он свой спонтанный поступок.       Разумовскому не составило труда перевязать руку Волкова — ловко, точными и быстрыми движениями, достаточно прочно, но не слишком туго. Олег наблюдал за всеми действиями внимательно, с интересом. — Готово, — улыбнулся Серёжа. — Спасибо, — обычно спокойное и невозмутимое лицо Олега озарилось мягкой благодарной ответной улыбкой. — Это тебе спасибо, — просиял Разумовский.       Мальчикам удалось пробраться в свою комнату не привлекая лишнего внимания. Их сосед по комнате уже спал. Переглянувшись, Олег с Серёжей негласно решили не шуметь, чтобы не создавать себе неприятностей. Когда комендант заглянул для проверки, они уже расстилали постели и готовились ко сну. Погасив светильники, лёжа в кроватях, мальчики совсем не могли уснуть. В их головах было так много не высказанных мыслей и не озвученных слов. — Я не могу уснуть, — шепнул Разумовский, развернувшись к Волкову лицом. — Если хочешь, забирайся ко мне, — ответил Олег, слегка откатившись от стенки, чтобы Серёжа смог лечь рядом.       Мальчик так и поступил. Волков не хотел стеснять его, позволил лечь поудобнее у стенки и повернуться лицом. Олег лежал спиной ко входу — так, чтобы взрослые не заметили миниатюрного Разумовского, которого он «загородил». Лица мальчиков находились так близко друг к другу, что не пришлось утруждаться и шептать громче положенного, а значит, беседа стала абсолютно секретной, недоступной чужим ушам. — Больше не переживай из-за них — не тронут. А если и тронут, я разберусь. — Не хочется, чтобы ты начинал драки из-за этого. — Я ведь должен как-то тебя защищать. Если слова им непонятны, то кулаки объяснят лучше. А знаешь, я ведь могу тебя научить. — Чему? — удивился Разумовский. — Защищаться. У меня папа был тренером в секции. Давным-давно, пока не…погиб.       Привыкший к сумеркам Серёжа заметил слёзы, блеснувшие в глазах Олега. — Хорошо, — кивнул он. — Я согласен. Думаю, мы можем доверять друг другу. Мои мама с папой тоже погибли. — Мне очень жаль, — искренне сказал Олег, коснувшись пальцами плеча Серёжи. — Взаимно. И спасибо тебе за всё. Они лежали под одним одеялом, укрывшись от целого мира. Нос к носу, лоб ко лбу, одно на двоих горячее дыхание. Дурные мысли растворялись в чернильной темноте подобно забытому ночному кошмару. Серёжа вдруг отчётливо понял — с Олегом ему никогда не придётся боятся — ни прошлого, ни будущего, ни Птицы, ни одиночества. С Олегом ему хорошо и тепло. Тени, что сгущались над ним, отступили прочь.