Dominator.

Cauda (лат.) – (кода, хвостик) – финальное прибавление в музыкальной пьесе, содержащее повторение главной темы. * - Болдер, прекрати себя казнить! Ты не виноват в смертях невинных женщин! Это всё народ, толпа под предводительством проклятого Марка действует, прикрываясь Богом! Если бы папа назначил нам архиепископа, тот бы сразу навёл порядок в стране! - Я знаю, я всё это знаю! Но я также знаю, что должен попробовать остановить беспредел человеческий, ведь моими устами с народом говорит сам Бог! Я должен отправиться в столицу. На следующей седмице туда возвращается Марк со своим воинством. Я должен поговорить с ним, просветить его. Он не имеет права продолжать сжигать в кострах невинных людей! Моё сердце обливается кровью, когда я думаю об этом! Болдер быстрыми шагами отмерил ещё один замкнутый круг по келье в своём храме. Его чёрная ряса хлопала развевающимися полами по воздуху, напоминая движениями крылья воронов. Восхищённый Клеменс с удовольствием разглядывал сорока однолетнего монаха, с годами не утратившего своей привлекательности. Теперь Болдер превратился в могучего мужчину, обладавшего всё той же дьявольской, не растраченной с возрастом красотой. Ангельский взгляд чистых серых глаз наставника делал Клеменса абсолютно безвольным, заставлял послушника бесконечно желать монаха. - Не гневайся, Болдер, монаху это не к лицу. Всё утрясётся без твоего участия. И хватит обливать своё сердце кровью. Лучше иди ко мне поближе, и я залью кровью твою рясу! И нежный Клеменс приглашающе похлопал по кровати рядом с собой, одновременно с этим извлекая из-под подушки плеть. Болдер судорожно вздохнул, предвкушая болезненные ласки, и шагнул навстречу своему двадцатишестилетнему ученику. Клеменс обхватил монаха руками за талию, привлекая к себе, и зарылся носом в рясу на животе учителя, с удовольствием вдыхая знакомый любимый аромат. Болдер замер в нерешительности, не зная, что предпринять в этой ситуации в ответ на неожиданную ласку. Клеменс поднял лицо к красавцу и томно выдохнул: - Давай хотя бы раз не будем врать друг другу, Болдер? Монах растерялся и спросил: - Что ты имеешь ввиду? Разве мы когда-нибудь врали друг другу? Клеменс тяжело вздохнул, скупым жестом отстраняя от себя Болдера, и попытался объяснить: - Я встретил тебя девять лет назад. И с тех самых пор мы спим друг с другом. Но мы ни разу не занялись любовью. Почему? Болдер отпрянул от Клеменса: - Спим… друг с другом? Ты так это называешь? - Ну конечно так. А как ты это называешь? Хотя нет, не говори, я и так это знаю. Ты считаешь, что мы помогаем друг другу очиститься от грехов. Но неужели все девять лет ты веришь в это? Неужели ты не любишь меня? Болдер задохнулся от слов Клеменса. Он никогда ранее не задумывался о своих чувствах к ученику. - Ты что, хочешь сказать, что любишь меня? Что за столько лет я так и не избавил тебя от содомии, мало того, теперь твоей целью являюсь я? Ты совсем выжил из ума? Клеменс подскочил на кровати, хватая Болдера за грудки, и воскликнул: - Да, я люблю тебя! А ты меня – нет? Это ты выжил из ума! Хватит врать самому себе, мы все эти годы вместе спим, причём роль жены исполняем по очереди! Неужели ты этого не замечаешь? Болдер оттолкнул от себя Клеменса и с яростью произнёс: - Ты что, хочешь сказать, что мы – прелюбодеи? Что я – содомит?! * Многочисленная толпа немытых людей собралась на центральной площади Альденбурга. Они окружили огромное кострище с привязанной к столбу рыдающей женщиной. Марк, державший в руках факел, прошёл сквозь ряды смотрящих со скандальным интересом лиц и поджёг древесину. Пламя с удовольствием принялось пожирать ветки, ведьма завизжала, извиваясь всем телом в попытке освободиться от пут. Марк закричал: - Смирись, неверная! Гореть тебе в Аду! Очистим нашу землю от скверны, и пусть голод уйдёт отсюда навсегда! Ты – последняя найденная нами в этой стране ведьма, так пусть же проклятие Господне навечно минует нас! Восторженная толпа радостным рёвом подхватила эхо сакраментальных слов вожака, заглушив вопли начавшей гореть заживо женщины. В общей суматохе никто не заметил двух монахов, пробиравшихся сквозь толпу к центру площади у подножия Ратуши. Болдер рвался вперёд, раздвигая собой многочисленных зевак, то и дело отталкивая от себя цеплявшегося за него Клеменса. Наставник был рад, что за шумом толпы не слышит бесконечные слезливые причитания своего ученика. На фоне полыхавшего костра тридцати четырёхлетний Марк с потухшим факелом в руке выглядел истинным посланцем Господа. Грязная, изорванная в походе одежда выгодно оттеняла никогда не мытое тело. Всклокоченные волосы кишели паразитами, наличие которых подтверждало истинную святость этого человека, не опорочившего себя ни единым омовением. Болдер кинулся в ноги народного спасителя и взревел: - Накажи меня, каратель! Я виновен в страшном грехе! Марк оторопело замер, взял в ладони мокрое от слёз лицо страстотерпца, вгляделся в заплаканные чистые глаза и спросил: - За что мне наказать тебя, монах? Клеменс зажал рот обеими руками, не решаясь выйти из толпы, и услышал разбившие хрустальную тишину слова: - Я – содомит! Люди ахнули, отшатнувшись от грешника, Клеменс вскрикнул, вцепившись зубами в собственную руку в немом порыве не выдать себя. Треск затухающего костра стал невыносимо громким, и Марк произнёс, глядя на людей: - Монах – содомит? Этого не может быть! С кем же ты занимался прелюбодеянием? - Он умер, а я осознал свой грех. Накажи меня, глас народа, я хочу очиститься от страшной скверны! Толпа радостно взревела, предвкушая продолжение захватывающего зрелища, и не желавший её разочаровывать Марк со вкусом выговорил: - Раз так, ты будешь наказан прямо здесь и сейчас. Оскопить его! – приказал вожак, и тут же несколько воинов угодливо кинулись к нему, на ходу вынимая мечи. Люди заорали одной многочисленной глоткой, требуя смерти. В этом вопле, жаждущем свежей крови, никто не расслышал одинокого воя человека, понявшего, что сейчас потеряет любимого. Прихлебатели Марка распяли Болдера на земле, удерживая за ноги и за руки. Человек, на которого указал Марк, стянул с монаха штаны, хорошенько примерился и одним резким движением отсёк ему достоинство. Кровь хлынула фонтаном, Болдер захрипел и потерял сознание. Клеменс кинулся к нему, но в этот момент толпа рванула поближе к месту казни. Каждый жаждал лучше разглядеть умирающего монаха, и Клеменса повалили на землю и втоптали в пыль. Он из последних сил тянулся к своему любимому, но так ничего и не увидел. Люди дождались смерти страстотерпца и закинули его тело на догорающий костёр. Марк приказал подбросить дров, что было тут же исполнено, и огонь запылал с новой силой. Клеменс наконец смог подняться с земли и тихо рыдал, не в силах закрыть глаза, чтобы не смотреть на картину погребения Болдера. Когда огонь догорел, люди стали потихоньку разбредаться с площади. Клеменс ещё долго простоял перед пепелищем, глядя, как серые хлопья кружатся на ветру и уносятся куда-то в даль. Он больше не мог плакать, что-то в нём переломилось напополам, не позволяя ему вдохнуть полной грудью. Что-то в его жизни закончилось навсегда, ушло на небеса вслед за Болдером, и Клеменс винил в этом себя. С этими мыслями горюющий мужчина отправился домой. Несколько дней спустя Эрих, которому стало известно о страшном событии, ринулся в храм, сам не зная, зачем. Постройка встретила Короля пустотой и тихим поскрипыванием верёвки, на которой висел Клеменс, в своей смерти ставший похожим на кучу чёрного тряпья, перекинутого через потолочную балку. *** Как только закончились пышные похороны, семнадцатилетний Готтард Торн поднялся с трона и, не обращая внимания на пожиравших обильное угощение придворных, отмахнулся от них, скомандовав трясущемуся от старости сенешалю: - Продолжайте. Он запахнул полы богатой мантии соболиного меха, поправил корону, которая была ему немного велика и вышел из тронного зала. Мрачные коридоры Замка Торн встретили нового хозяина абсолютной тишиной, в которой гулко раздавались чеканные шаги Короля. Молодой монарх взбежал наверх по холодной лестнице донжона и без стука распахнул дверь в красную комнату. Анри, стоящий у окна, обернулся, отбрасывая привычным жестом волосы за спину. Он впервые в жизни был в честь траура облачён с ног до головы в чёрный бархат, так подходивший к ошейнику. Лицо шута выражало мрачную решимость, губы были плотно сжаты в намерении не произнести ни единого лишнего слова. Готтард подавился несказанными угрозами, рвано вздохнул, приводя свои чувства в порядок и огласил: - Ты мне не нужен, шут. Тридцатипятилетний Анри тяжело вздохнул, огладил с любовью свою арфу и спросил: - Это ты убил своего отца? Готтард задумался, отвечать ли ему на этот вопрос, и решил, что миннезингер ему ничем не угрожает, поэтому сказал: - Да. Я отравил содомита. Ты свободен. Анри внезапно расхохотался, постепенно начиная рыдать и захлёбываться слезами. Готтард молча сел на кровать, ожидая окончания истерики. Шут долго смеялся сквозь слёзы, наконец потихоньку успокаиваясь. Он вытер лицо и произнёс: - Спасибо. Но у меня есть к тебе одна, последняя просьба. - Просьба? Ко мне? Ну что же, я слушаю тебя. Мне даже интересно, что ещё тебе нужно кроме свободы, которую я своим поступком тебе невольно обеспечил? - Убей меня. Готтард вскочил с кровати, в немом недоумении воззрившись на Анри. Мужчина был предельно серьёзен, и наследник спросил: - Зачем? Анри с тяжёлым вздохом сел на стул возле арфы, набрал в грудь побольше воздуха и начал свой рассказ: - Я попал в плен к твоему отцу в одиннадцать лет. Он жестоко убил мою мать. Он сделал меня шутом, превратил в мальчика для битья. Когда я потерял голос, он подарил мне эту арфу. Она спасла меня, заставила бороться за свою жизнь. Когда мне было четырнадцать, Эрих Торн впервые изнасиловал меня. Три года я прожил в аду, после чего Король решил, что влюбился в меня. Ты, его сын, ничего о нас не знаешь. Восемнадцать последних долгих лет я больше ни разу не подвергался насилию. Я сам, по собственной воле спал с твоим отцом. Я всевозможными способами унижал его, использовал его похоть с одной, единственной целью: заставить Торна убить меня. Но мне это так и не удалось. Что же, ты опередил мой замысел, но я всё так же хочу умереть. Готтард передёрнулся всем телом от такого откровения и ещё раз спросил: - Но зачем? - Я хотел, чтобы Эрих убил меня собственными руками и за это после смерти отправился в Ад. - А ты? - А я – в Рай. Там меня ждёт моя мама. Готтард долго пристально рассматривал Анри. Красивый длинноволосый рыжий мужчина среднего роста, с тонкой костью и огромными зелёными глазами не был похож на сумасшедшего. Восемнадцать лет? Как можно было столь долгий срок заниматься содомией без собственного желания, подчиняясь лишь осознанному выбору? Да ещё и с человеком, которого ненавидишь? Готтард понял, что никогда уже не узнает ответы на свои вопросы, поэтому не стал их задавать. Анри был ему теперь противен в своей порочной жестокости. Молодой Король принял решение и спокойным голосом провозгласил: - Ты, Анри, и мой отец – вы оба ненормальные. Но теперь я вижу, что вы стоили друг друга. Я не стану убивать тебя ничьими руками. Не стану пачкаться о подстилку отца. Убирайся из моего Замка раз и на всегда, ты мне не нужен. И пусть кровь моего отца останется не на моих, а на твоих руках. Потому что я думал, что спасаю несчастное прекрасное создание от тирана. Ты знаешь, я даже думал, что влюблён в тебя. Как же я ошибся! Надеюсь, ты не сможешь выжить вне этих стен, и вы с Эрихом Торном встретитесь в Аду! С этими словами Готтард ушёл, громко хлопнув дверью. Анри неторопливо собрал свои вещи, перетащил их в повозку, которую ему выделил новый Король, и уехал из Замка Торн. Больше его никто не видел. Одни говорили, что вольный миннезингер прожил долгую и счастливую жизнь, даже успел жениться и обзавестись потомством. Другие уверяли, что шута захватили в плен, и в скором времени он погиб, не вынеся новых мук. Готтард не знал, где правда, а где – вымысел, но его это не особенно волновало. Молодой Король правил сорок семь лет и погиб на войне, оставив после себя четверых детей и верную жену. Род Торнов процветал благодаря правлению Готтарда, человека, выросшего в чертогах мрачного Замка Торн. Он обучился на ошибках своего отца, а также перенял у него незыблемую волю к победе любой ценой. Сын Эриха с лёгкостью играл на поприще политических интриг, практически всегда выигрывая. Он правил справедливо, крепко удерживая магистров железной рукой. Он уничтожил Марка, изгнал его из государства и забрал народное правление себе. Монарх старался не ввязываться в войны, и это ему почти всегда удавалось. Народ любил своего правителя, и ещё при жизни он прослыл Готтардом Справедливым. И никогда в жизни сын Эриха Торна не дотрагивался до мужчин, точно зная, что именно этот грех погубил жизнь его отца.