Подари мне его

      Он пугает меня.       Наверное, даже Волдеморт не так страшен, как он. За демонической маской на его лице я не вижу человека.       Ни в тёмно-зелёных глазах, ни в обветренных губах, ни в шершавых широких ладонях.       Он много курит, мало говорит и часто смотрит в окно, когда остаётся в комнате со мной один на один.       Его громоздкая фигура, как мне кажется, закрывает почти весь свет от окна. Его правая рука в перстнях, в левом ухе серьга с багровым камнем, от блеска которого у меня мурашки по коже. Он носит тёмную немаркую одежду: оно и понятно, кровь тяжело отстирывать от дорогих светлых тканей.       Он никогда не улыбается, когда находится в одной со мной комнате, и постоянно о чём-то думает.       Кажется, я мешаю ему одним лишь присутствием, но он сам вызывает меня к себе в комнату, на столике стоит корзина розовобоких небольших яблок, маленький серебряный нож и две белые тарелки с золотой каймой.       — Почисти яблоки, — говорит он, даже не поворачиваясь ко мне лицом.       Сажусь на край кресла, беру в руки нож и яблоко, склоняясь над тарелкой. Я никогда не любила чистить яблоки, хотя для яблочного джема, который варила мама, добавляя в него корицы, конечно, нужно было почистить очень много яблок. Спиралевидные кожурки оставались в широких и глубоких чашках. Мама их не выбрасывала: часть засушивала и лишь малая часть шла на украшение яблочного пирога. Самые, как мама говорила, красивые спиральки алого цвета. Все руки у меня были в яблочном соке. Липко, сладко, неприятно. Я всегда спешила вымыть ладони, а мама, посмеиваясь надо мной, слизывала со своих пальцев яблочный сок.       Я чистила яблоки, вспоминая о маме, только потому, что знала — я никогда её не увижу. С каждым днём она будет стираться из моей памяти неминуемо, пока не останется её тусклый образ и теплота, что окружала меня нежностью и любовью. Мне не хватало безусловной любви моих родителей. Я страдала, находясь в чужом мире и времени, среди людей, которых ненавидела и боялась. Я пошла на эту жертву только потому, что не видела иного выхода: всё закончилось крахом и болью, целая страна была разрушена, а мир, увидев опасность, слишком поздно спохватился — дать отпор было некому, ведь Волдеморт собрал все Дары Смерти и всё ещё оставался несокрушим. Был ли у меня выбор — не уходить? Да. Поэтому я не имею права сожалеть о собственном выборе.       Созданы первые крестражи, но всё ещё не предрешено. У меня есть шанс.       Но сейчас я чистила одно яблоко за другим, потом разрезала их и доставала косточки. Он всё так же стоял возле окна, о чём-то думал и совершенно ничего не говорил.       Он уже не был мальчиком, хотя и мужчиной Гермиона его бы не назвала. В её памяти всё ещё был его образ в одежде Пожирателя Смерти, яростно произносящим проклятье. В её памяти он был жестоким убийцей и насильником, который надругался над Джинни, а потом отдал её на растерзание оборотням. В её памяти… было так много всего, что едва ли можно назвать хорошим.       Поэтому находиться с ним в одной комнате в доме, который он арендовал за баснословные деньги у семьи Розье, было мукой.       Хотя он нашёл меня в двусмысленных обстоятельствах и привёл в этот дом, непонятно чего желая и ничего не требуя. Он не знал моего имени и происхождения.       И его поступок был для меня абсолютно не понятен, но был так кстати. Я не могла не воспользоваться шансом, чтобы приблизиться к кругу Пожирателей Смерти и выбрать подходящий момент, чтобы уничтожить Реддла.       — Я закончила, — говорю, вытирая лезвие ножа салфеткой. — Что-нибудь ещё?       — Яблочное варенье.       — Хорошо.       Помещаю нож и салфетку на дно, ставлю тарелку с очистками сверху, беру в левую руку тарелку с почищенными яблоками, а на локоть правой вешаю плетёную ручку корзинки.       Он мог бы не приносить эти яблоки в гостиную. Он мог бы сказать мне о том, чтобы я сварила яблочное варенье, тогда я бы пошла на кухню и сварила варенье там. Но ему почему-то понадобилось моё присутствие, и это меня жутко пугает. Не понимаю, чего он от меня хотел.       Ему сейчас немногим больше двадцати пяти. Он приходит домой за полночь, много пьёт и развлекается. В редкие дни, когда он, как сейчас, в доме, ведёт себя тихо и мрачно, почти всё время проводя в одиночестве.       В этом новом для себя мире я нашла работу в библиотеке, которая обеспечит мне скудное проживание в ничем не примечательном тихом пригороде Лондона, который кишит студентами-магглами. Я продумала всё до мелочей и, когда закончу с варкой варенья, скажу ему, что завтра уезжаю. Моё пребывание в этом доме не несёт особой пользы. Я слышу всё урывками. Здесь не бывает его друзей и приятелей, да и Реддл в данный момент путешествует по Европе. У меня есть время, чтобы накопить деньги и сделать себе имя, влиться в их круг, заручившись доверием, и нанести точный удар исподтишка. Я не настолько сильная и глупая, чтобы идти в лобовую.       У меня есть время. Я всё продумала. У меня есть даже знакомства среди этих людей. Я не до конца уверена, что всё получится сразу, но у меня нет иного выбора.       Засыпанные сахаром яблоки я поливаю лимонным соком и посыпаю порошком корицы.       Наблюдаю за тем, как сахар тает, а за окном зелёный луг залит солнечным светом. Трава качается от дуновения ветра.       Жар вместе с паром поднимается наверх. Я готовлю стеклянные пузатые банки, по которым разолью варенье.       Я чувствую всем своим существом, когда он заходит на кухню. Быть может, он делает это впервые за всё время, что живёт в этом доме.       — Этот сорт яблок называется Боровинка, — говорит он, опуская пальцы на дно небольшой чугунной формы, в которой я собираюсь испечь пирог. — На моей родине они растут в каждом саду и дают свой урожай ближе к октябрю.       — Откуда вы их взяли в июне, мистер Долохов?       — Заставил плоды яблони с помощью одного старого заклинания созреть быстрее. Закончилось варенье. Мне не хотелось ждать, — он кладёт в рот небольшой ломтик яблока и встаёт ближе ко мне. — Могла бы использовать магию — быстрее было бы.       Я пожимаю плечами.       — Для вас магия игрушка? — раздражённо произношу я, энергично намывая дно банки рукой.       — Удобство и практичность.       — Иногда полезно сделать что-то своими руками.       Он смеётся впервые на моей памяти со мной наедине. Его смех мне непривычен и незнаком. Я споласкиваю банки, беру палочку в руки и обсушиваю их.       — Довольны? — поворачиваюсь лицом к нему, поднимая бровь. — Отойдите, я помешаю.       Медный половник тяжёлый, но очень удобный. Я перемешиваю варенье, наблюдая за тем, как сироп становится более золотистым. Он облокачивается о столешницу. Почему-то мне кажется, что он очень нетерпеливый. Хотя почему мне кажется? Он действительно нетерпеливый: заставить созреть яблоки на дереве — это верх нетерпеливости.       — Варенье, а не джем, — говорит он, когда я встречаюсь с ним взглядом.       — Чем варенье отличается от джема?       — Варенье — это недоваренный джем. Смотри, чтобы яблочные дольки не распались окончательно.       Доходчиво.       Он берёт в руки пиалу, встаёт за моей спиной и собирает пену ложкой. От него исходит тепло. От этой близости к нему я вздрагиваю. Он едва задевает меня руками, слегка касается всем телом. Он тёплый. А чего я ожидала? Что он будет ледяным?       В голове прошлое-будущее не укладывается с настоящим.       Когда я видела то, что он делал с Джинни… мне и в голову не могло придти, что я буду стоять на его кухне, варить ему варенье и ощущать его тепло каждой клеткой своего тела. Меня тошнит не от запаха жжёного сахара, яблок и корицы, хотя они утяжеляются, становясь всё слаще, а от всего, что накатывает на меня вдруг разом.       — Простите, — еле проговариваю, выбираясь из кольца его рук и выбегая из кухни через небольшую дверь, ведущую на задний дворик. Там я оседаю на ступеньку и пытаюсь успокоиться, глубоко и размеренно дыша.       В конце концов, это второй раз, когда он ко мне прикоснулся за всё время здесь. Первый был в Косом переулке, когда я собирала осколки маховика времени, разлетевшегося вдребезги, как только я оказалась в этом времени. Тогда он опустил на моё плечо руку в чёрной кожаной перчатке, и я сначала его не угадала. Не то чтобы он был другим человеком, нет, но ощущение от его присутствия рядом было иное. Будто бы человек неуловимо изменился за несколько десятков лет. Да, он моложе. Да, он ещё не сидел в Азкабане. Да, вероятно, он не убивал или же… Я не хотела об этом думать прямо сейчас, потому что от самой мысли, что я принимаю помощь убийцы, мне становилось плохо.       Он протянул мне свой белый батистовый платок и указал на мою шею: она была вся в маленьких порезах.       Но больше он ко мне не прикасался. Ни разу до этого дня.       Не знаю, что он думает обо мне. Он ничего у меня не спрашивал. Он мало говорил. Он дал мне крышу над головой и еду. И я…       Я запуталась окончательно.       — Элен, — позвал он, и я обернулась на своё вымышленное имя. Почему-то он произносил его на свой манер, будто бы был французом, а не русским. Я представилась Хелен, потому что это было первым именем, которое пришло мне в голову. Было много причин, по которым я не могла называть своё настоящее имя, и первым из них было то, что оно говорило о моём маггловском происхождении. Фамилию я взяла Поттер, как одну из самых распространённых в Британии. Конечно, я думала о Гарри, он был мне как брат, поэтому я легко отзывалась на неё.       Гермионы больше нет.       Я поднялась с порога и вернулась на кухню. Он потушил верхний огонь, оставляя жар в печи.       — Простите, мне стало душно, — произнося это, я взяла в руки половник и принялась разливать варенье по баночкам.       — Ты постоянно просишь прощения, Элен. Почему?       Я вздохнула.       — Хорошо, больше не буду.       — Я не прошу тебя не извиняться. Я спрашиваю: почему?       Он сегодня разговорчивый.       На столешнице стоят уже пять баночек, я наливаю шестую.       — Меня так учили.       — У тебя были плохие воспитатели. Не стоит извиняться за то, в чём ты не виновата. И по всяким пустякам и мелочам тоже. Сколько тебе лет, Элен?       Сложно сказать вот так сразу. Должно быть, всё ещё семнадцать. Я не дожила до своего восемнадцатилетия в своём прошлом.       — Семнадцать.       Он хмыкнул и постучал несколько раз пальцами по столешнице.       — Ты бросила школу?       — Я не училась в школе. Мои родители живут в глуши и у нас не было денег на обучение в Хогвартсе, поэтому меня обучали дома родственники. Я приехала в Лондон, чтобы сдать экзамены и найти работу.       — Твои плохие воспитатели тебя не научили, что лгать нехорошо, — вкрадчиво произнёс он, погладив мою щёку костяшками пальцев. Мне стоило огромных сил не дёрнуться от его жеста. — Элен, — он накрутил локон моих волос на палец и поднёс его к носу, — я узнал, что ты нашла себе работу. Молодец, — он шепнул мне на ухо похвалу так, будто пожелал мне скорейшей смерти. — Но, курочка моя, — протянул он, перехватив у меня половник и полупустую банку, — я тебе запрещаю работать, пока не узнаю о тебе всё.       Он перелил в банку оставшееся варенье и одарил меня улыбкой.       — Вы не имеете права.       Он кивнул.       — Мистер Долохов… — начала было я.       — Антон.       — …я обращусь в Министерство.       Он накрыл мою руку своей:       — Хоть к Богу и Всем Святым, Элен, — он сощурился, сжимая мои пальцы до боли. — Сбежишь — будешь сидеть под замком. Ещё раз сбежишь — посажу на цепь. Итак, давай сначала, милая. Кто ты и откуда?