Ртуть и сера

Уже в сознательном возрасте Олег узнал, что только у 0,17% населения могут быть рыжие волосы и голубые глаза. Тогда же, в первый майский день, воспитательница с прозвищем Клещ — от фамилии Клещеева — завела в комнату на шесть мест зашуганного, ссутулившегося мальчишку. — Это Сережа, теперь он будет жить с вами, — сказала Клещ, обводя взглядом всех находившихся в помещении. — Без фокусов. Узнаю, что дразните — без конфет будете до нового года. 0,17-й процент прошел к кровати, разделся под пристальным взглядом Клеща до трусов и майки и лег под одеяло. Клещ подошла ближе, сняла рубашку и штаны со спинки кровати, подвинула стул и заставила пацана складывать вещи на него, ровной стопкой, пока Волков — и другие — молча следили за этим со стороны. Много таких приходило и часто, Олег не впервые наблюдал процесс воспитания новой единицы в их обиталище, но жалко ему стало почему-то только этого пацана. Он был какой-то потухший. Забитый. Худой и с торчащими ребрами, с острыми позвонками, лохматый. — Завтра обрежем, — пообещала Клещ, неодобрительно заметив этот пожар на его голове. — Нету у нас керосина, чтоб вшей выводить. Пацан зыркнул на нее исподлобья, и Олег подумал — не такой уж он и забитый. Просто не обвыкся еще. И вшей у него не было. К завтраку Сережа вышел стриженный почти налысо, со смешными маленькими ушами, которые просвечивали розовым. Свет падал со спины и было видно, какой он весь угловатый, острый и белокожий. Он сидел с краю, у выхода, орудовал алюминиевой ложкой, черпая овсянку, но не отправляя ее в рот. — Ешь давай! — гаркнула на него проходящая с подносом хлеба другая воспитка — Саня. — Или голодный до обеда будешь ходить. Сережа молчал, но и овсянку есть не начал. Только взял кусок хлеба и сладкий до першения в горле чай — единственное, чего всегда в детдоме было много, так это сахара. А вот хлеба полагалось не больше, чем два куска на рыло. — Жри, рыжий, что дают, — прицепился к нему Влад Гурков, один из тех, кто цеплялся ко всем новеньким. — У нас тут не Версаль. Это выражение он услышал от кого-то из взрослых и с тех пор использовал его где надо и где не надо, хотя где не надо — Олег сам не мог понять, потому что не знал, что такое Версаль. Рыжий жевал и смотрел в сторону, и Влад, дождавшись, пока воспитатели, сидящие за своим столом, тоже займутся завтраком, скатал из мякиша хлеба шарик и бросил его в рыжего. Тот даже не дернулся, посмотрел лишь как на умственно отсталого, что Влада выбесило еще больше: — Немой? Язык проглотил? — Не трогай меня, — произнес Сережа, и это было единственное, что он сказал за тот день. Даже когда Влад продолжил кидаться в него шариками, а потом и кашей, Сережа ничего не говорил, он и стакан с недопитым чаем швырнул во Влада тоже без слов. Сережу увели на «беседу» и привели через час с красными от ремня следами на локтях. Олег хорошо знал эти следы — Саня била всех только по рукам и спине, считая это гуманным наказанием. И если Сереже хватило одного раза, чтоб понять распорядки, то Олега водили к старшей воспитке как на выгул: за хамство, плохие оценки по поведению, разодранные о гвозди в заборах брюки и постоянные драки. Волков не был конфликтным — он просто жил, как привык в семье алкашей, откуда его забрали: чтобы о тебя не вытирали ноги, нужно не быть тряпкой. В детдоме ему нравилось. Тут кормили четыре раза в день, вещи были выстиранные, ботинки новые, раз в месяц водили в филармонию или цирк, на спонсорские деньги, а на новый год каждому вручался подарок с шоколадными зайцами и разноцветными конфетами. А вот Сергею в детдоме не нравилось — его постоянно стригли, как только волосы отрастали до длины, когда их можно было заправлять за уши, заставляли мыться вонючим мылом, кормили невкусно и не обращали внимания, что его задирают ребята постарше. Позже Волков узнал, почему — потому что фамилия у Сережи была Разумовский. И родители его были богатыми людьми. Неясно было только, почему Сережа при таком раскладе оказался там же, где и Волков. Олег присматривался к нему, держась в стороне — в друзья не записывая, но и на большое расстояние не отходя, на случай, если Влад снова начнет придираться. И тот придирался, но все ограничивалось обычными словесными перепалками, пока однажды летом, когда Олегу и Сереже исполнилось по двенадцать и десять лет соответственно, не доколебался до градуса плавления железа. — Дай бумажку, — произнес Влад, нависая над сидевшим с книгой у окна Сережей. — Самолетик хочу. Волков, тоже сидевший в коридоре на диване с тетрадью, куда записывал решение задачи из учебника, точнее, подстраивал решение под подсмотренный в конце ответ, поднял голову и нахмурился. — У меня нету, — ответил Сережа, не поднимая головы. — Пиздишь. Есть. Олег услышал, как отрывается книжный лист, подскочил, но не успел вмешаться, когда Сережа уже отпихнул Гуркова, а тот, размахнувшись, засадил ему кулаком в живот. Тогда Волков вступился, вмазал со всей дури, рассек бровь Влада костяшками, и кровь залила тому лицо. На самом деле все было не так страшно, как выглядело, но Владу наложили швы, а Волкова лишили ужина и наказали ремнем. — Увижу, что кто-то дает ему печенье, яблоки, конфеты — сам будет один хлеб жрать! — орала Саня, вытолкнув Волкова в общий зал, где смотрели телевизор и играли в настольные игры — ровно полтора часа в день. Не больше. Это было не страшно. Волкову было плевать на печенье, конфеты — карамельки, других тут не водилось — и яблоки, но Саня, паскудная мразь, изощрялась порой в таких ситуациях и заставила его сидеть за общим столом с пустой тарелкой, пока все ели. Сережа не ел — смотрел на свои сложенные на коленях руки, а ночью, когда все заснули, приподнялся на кровати и завозился. Их с Волковым кровати стояли изголовьем друг к другу, и ему легко было протянуть руку, чтобы сунуть под Волковскую подушку завернутый в салфетку пряник. Видимо, единственное, что удалось спереть со стола. Голодный Волков ни прежде, ни потом таких вкусных пряников не ел. С тех пор они начали разговаривать — словами, через рот, как нормальные ребята их возраста, и за три года сдружились как та самая не разлей вода. Сережу все равно били, пока Волков не видел, отвешивали оплеух и тычков под ребра, и он не рассказывал, зная, что Олег опять подерется и его накажут, но тот все равно узнавал и все равно дрался. Только с каждым годом наказывать Волкова было труднее — он вытянулся, окреп и научился разговаривать не только с помощью физической силы. — Все равно ты дурак, Олежа, — говорил Сережа, смазывая ссадину на его переносице йодом. — С любым человеком можно договориться, если… — Если он человек. — Волков попытался отстраниться, но руки Сережи были проворнее. — А это не люди. Это мрази. — Никто из нас сюда не хотел. Сережа рассказывал ему про эпоху гуманизма и просвещения, начитавшись умных книг, а Волков смотрел в его голубые до синевы глаза и не понимал, какого хрена они голубые, если он рыжий, как подмышка Сатаны. Ладно, зеленые или карие, но почему голубые? Все шло своим чередом, без происшествий, кого-то забирали в семью, кого-то приводили на их место, и Волков привык, что так и надо, пока однажды, вернувшись с занятий, не увидел, что кровать Сережи перестилает сама Клещ. — Новенького как раз к вам определим, — сказала она, и Волков узнал, что за Разумовским приехала тетка из-за бугра. Уже выпустившись и отслужив, Волков пытался найти его, но выяснил только то, что тот уехал в Европу, а до Европы Волков бы точно не дотянулся. Да и зачем? Портить человеку жизнь воспоминаниями о времени, которое вспоминать не хотелось? И он бросил эту идею.