Ртуть и сера

Город засыпает — просыпается мафия. Так Олег думал про Сережу. Того, отбитого на голову. Весь день, пока Разумовский торчал в офисе, и дома, пока тот подозрительно долго был в ванной. Ну ясно же, зачем. Олег-то в таких вещах не разбирался. Хотя, стоп — это ведь не тот Сережа. Нормальный. Откуда ему было знать про планы отбитого? Догадка оказалась все равно верна, потому что когда Сережа зашел в комнату Олега без стука, тот понял, насколько прав. — Уснул в ванной, — произнес Сережа, ставя на стол два бокала и открытую бутылку с матовой этикеткой, дата на которой была близка к дате рождения Олеговой бабушки. Бабушка была моложе, правда. — Ну, здравствуй, — проговорил Волков, садясь на постели и глядя на наручные часы, показывающие половину второго ночи. — С тобой я бы хотел пообщаться, для начала. Сережа звякнул бокалами, провел пальцем по тонкой стеклянной ножке, вздохнул и картинно рухнул в кресло. — Олежа, скажи мне, какой природный минерал образуется при помощи соединения ртути и серы? — спросил он, и Олег, настроенный на серьезную беседу, глянул на него с досадой: — Смешься надо мной? При чем здесь это? — Сразу видно, что химию в школе ты не учил. Так вот, запомни, пожалуйста, что одно из соединений ртути и серы — это сульфид ртути, оно же киноварь, которую в древности называли «кровь дракона», потому что на сколе она кроваво-красная. Делали краску, расписывали иконы. Получали отравление. Я, кстати, предполагаю, что многие видения и галлюцинации религиозного толка происходили потому, что в нее добавляли свинцовый сурик, а он входит в класс особо опасных веществ. Свинцовые белила, опять же, вроде были… Но это я ухожу в сторону. Так вот, Олежа. Считай, что в нашем соединении я — ртуть, а он — сера. — Кто — он? Разумовский наклонил голову и заглянул в бокал с вином одним глазом, как птица: — Тоже я. Я ходил к специалисту, мне сказали, что у меня биполярочка. Что во мне живут две абсолютно полноправные личности. Я — и второй, пацифист, филантроп… ну, ты понял. — Он был раньше тебя. — Ты в этом уверен? — Послушай, Сергей, — проговорил Олег, собираясь с мыслями. — Мы с тобой наломали дров в прошлый раз. Пойми, ты — мой друг. Я пообещал тебя защищать. Как ты считаешь, то, что мы делаем, как-то связано с… — он замолчал и уставился на Разумовского, который, отставив бокал, сдирал присохшие пластыри. — Что ты делаешь? — Делаю больно. Не забывай, что не только себе, — из раскрывшихся заново порезов, особенно из самого серьезного, на ладони, закровило. На стол упало две крупных, тяжелых капли. — Мне нравится это ощущение, а вот второму мне, как я догадываюсь, не очень. Если ты не будешь любить меня, Олежа, будут страдать все трое — я, ты, он. Если ты меня бросишь, — скомканные пластыри оседали на ковер жухлой окровавленной листвой, — я убью и себя, и его. Олег и раньше видел поехавших кукухой, но ни у одного из тех, кого он видел, кукуха не приставляла дуло к виску и не утверждала, что всех порешит. Самое забавное было то, что Волкова эта демонстрация заводила. Так он точно был уверен, что его чувства, которые сам от себя пока прятал, взаимны. — Вот ты говоришь — люби меня, — хмыкнул он. — А сам? Зачем я тебе? Сережа закончил с пластырями, взял бокал, отпил и откинулся на спинку кресла: — Потому что если бы мы оба тебя не любили, то не было бы Сережи, которого ты помнишь с детства. Я бы не искал тебя потом, не следил за тобой столько лет, пока не решил, что пора действовать. — Я не понимаю. — Тебе и не надо понимать. Можешь ты, блядь, просто любить меня, и все?! — Олег зажмурился, когда бокал брызнул осколками, разлетевшись о стену. — Просто люби меня! Мне больше ничего не нужно! Поднявшись, Волков схватил его за запястье, заставил сесть рядом и развернул лицом к себе. Глаза были все те же — голубые. И волосы — рыжие, как у Сатаны. Все тот же Сережа, так есть ли разница, какой из них? — Я тебя всегда любил. И как друга, и как брата, как семью. И всегда буду. Запомнил? — Если ты любишь меня как брата, тогда займемся инцестом? Олег снова поцеловал первым, в сухие, обветренные губы, которые быстро стали мягкими. Целовал и целовал, пока у самого не заныл член, и Сережа не начал лихорадочно сдергивать с себя халат. — Я не умею, — сказал Олег. Сережа фыркнул: — Я тоже. Но я часто смотрю гейское порево. И балуюсь сам с собой. В ванной я тоже не зря зависал. Только все равно ты должен кое-что сделать сам. Развернулся, встал на четвереньки и опустил голову, как будто его нужно было высечь ремнем, а не трахнуть. Олег задумался о том, нужны ли резинки, где взять смазку, надо ли растягивать, прежде, чем вставить, но вовремя обратил внимание на то, что все уже сделано за него. Кожа между ягодиц блестела от масла так заманчиво, что рука сама прилипла к ней, а пальцы, надавив на сфинктер, скользнули внутрь. — Олежа, мало, — услышал он. — Мало. — А если будет больно? — Будет, плевать. У Олега стояло уже так, что не опало, даже когда он сам пережил не самые приятные ощущения, стоило Сергею инстинктивно напрячься. Потом он все же расслабился, и пошло легче. Замечательно пошло — у Олега как будто происходил его первый секс. Неловко, неуютно, непонятно, но острота переживаний зашкаливала за отметку всего, что он прежде знал. Как и у Сережи — тот, опустившись на локти и приподнимая задницу, привык к позе и задвигался.  Олег держал его бедра, но не выдержал долго, стиснул крепче и вошел глубоко настолько, насколько смог. — Олежа-а, — протянул Сергей. — Сильнее, давай! Не жалей, еби, как суку. — Если сильнее, — Олег провел по его спине ладонью, и белая кожа покрылась мурашками, — то порву. — Если мне будет мало, я принесу резиновый хуй и выебу им себя сам. А ты будешь смотреть. Волков сцепил зубы. У Сережи получалось заводить его еще больше, и он заводился еще сильнее, ведясь на это с легкостью и удовольствием. Сережа оказался громким, очень громким, и его стоны отдавали привкусом истерики и все той же крови, которая впиталась в одеяло под ним вместе с его запахом. Олегу было больно смотреть на его раненые пальцы, но он все равно смотрел, пока не развернул его на бок, спиной к себе, не вошел снова в растянутую дырку и не вцепился в его плечо зубами. Сережа поднял ногу и держал ее на весу, ногтями впиваясь в его локоть. Звуков он уже не издавал, только дышал громко и рвано, затем взял в руку член и дрочил себе, как сумасшедший. Собственно, таким он и был. На повторное латание ушла еще одна пачка пластырей. Олег методично, с расстановкой, клеил желтоватые заплатки, пока Сережа, сидя на постели, курил второй рукой. — Только попробуй снять, — сказал Олег. — Все равно сниму. Мокнут же, когда руки моешь. Толку. — Тогда надо снимать аккуратно и закрывать свежими. Сам не делай. Оставь… Сереже. Разумовский поднял бровь: — А я кто? Не Сережа? — А ты, — Волков осмотрел его — голого, уставшего, с прокушенным плечом и с приклеившейся паскудной улыбочкой. — Ты — рыжая тварина. — Неплохо. Мне нравится. Надеюсь, меня ебать ты будешь чаще, чем Сережу. — Сережа мой друг, прежде всего. Не факт, что он хочет того же. — Не будь так уверен, Олежа. Разумовский выдохнул дым ему в лицо — специально, — и тихо проговорил, склонившись к уху: — Запомни, Олег — ты никуда от меня не денешься. Я найду тебя на другой планете и в другой вселенной, и тогда ты будешь просить всех существующих богов, чтобы я простил тебя. Волков пришлепнул последний пластырь: — Я понял. Может, ты уже заткнешься на сегодня? Утром он вошел к Разумовскому, когда тот почти оделся. Опять придирчиво осмотрел — глаза живые, сытые, пластыри на месте, не бледный, с розовыми щеками. Засосы исчезли. — Олег, — отводя взгляд, произнес Сережа. — Что бы вчера ни произошло, я заранее приношу свои извинения. Кого бы я ни привел и как бы я… — Ты не приводил никого. Можешь посмотреть камеры. Все в порядке. — Но… Глаза у него стали совсем огромные, совсем светлые и беззащитные, как первый озерный лед: — Только не говори, что я… — он сел на подлокотник кресла, бросив застегивать манжеты рубашки. — Я заставил тебя? — Как можно заставить кого-то испытывать эрекцию? — не выдержав, усмехнулся Волков. — Ты как это представляешь? — Боже! — Сережа обхватил голову руками. — Олег, уезжай сегодня же, прошу тебя, пожалуйста, уезжай! Я что-нибудь придумаю, я смогу избавить тебя от этого, пока не стало слишком поздно. — Давно поздно, — Волков приблизился, взял его руку в свою и погладил дрожащие пальцы. — Я не хочу уезжать. — Это он тебя заставил, — произнес Сережа почти не слышно. — Нет никаких «он», Серёженька. Понимаешь? Нет. Есть только ты, но отбитый на всю башку. Смирись с этим, ты не враг себе. Не бойся тоже чего-то хотеть. Просто люби меня. Дрожащие пальцы в его руке теплели, но и не двигались — как мертвые. Волков ждал ответа и понял, что получил его, когда они сжались. Сережа внимательно, слишком внимательно изучал сколы на гипсовой статуе Венеры в нише и кусал губы. Его хотелось целовать, но Волков пока не мог. Этого Сережу пока нельзя было трогать — легко спугнуть.