Ртуть и сера

О том, что было на юбилее, Сережа не помнил: — Со мной такое случалось дважды — если я напиваюсь, то ничего не помню. Вообще. Как будто этого не происходило. — Это ненормально, — сказал Волков. — Про меня тоже ничего не помнишь? — Про тебя? — Сережа перестал печатать что-то на клавиатуре и поднял голову. — Я тебе что-то говорил? Оскорбил тебя? — Нет, — помедлив, ответил Волков. — Просто вспоминал детство. — А, ну это предсказуемо. Наше детство не забудешь, даже если захочешь. И если бы не ты, я не уверен, что дожил бы до этого возраста. Сережа хотел, наверное, что-то еще сказать, но быстро отвернулся и продолжил отщелкивать буквы. Только Олег все равно успел заметить выражение на его лице, которое увидеть не ожидал — иногда он так смотрел на Волкова, когда тот заявлялся к нему после очередной потасовки. С незнакомой в то время эмоцией, которую Олег смутно помнил по маме, когда та не пила — в редкие моменты — и приходила спрашивать, как у него дела в школе. Хорошо ли он учится и не обижает ли кто его. Чуть позже Волков понял, что и мама, и Сережа иногда смотрели на него с нежностью и сопереживанием. Как смотрят на больных детей, раненых животных и увядающие цветы. В этот момент он увидел Сережу таким, каким привык воспринимать — беззащитным, брошенным в мир, как в помойку. Никто не мог понять его так, как понимал Волков, он чувствовал его, как фантомную, вечную, нескончаемую боль. Это Сережино состояние относительной ремиссии, как охарактеризовал его Олег, продлилось довольно долго. Разумовский ушел с головой в новый интерактивный проект, почти не спал, не ел, не выходил из офиса, а потом, когда тот был почти закончен, провалялся в постели дотемна и проснулся не в слишком хорошем расположении духа. Это Олег понял, услышав звук швыряния чего-то в стену. Потом на несколько минут стало тихо, но посыпалось стекло. — Что происходит? — прибежал на шум Олег, и застал Сережу стоящим у разбитого зеркала. — Ничего, — ответил тот и улыбнулся. — Зачем ты разбил его? — Я много чего еще разобью. Он смахнул с полки ряд статуэток-держателей для книг, взял двумя руками — по правой, от ладони к локтю темной струйкой скатывалась кровь — напольную вазу, поднял ее над головой и бахнул об пол. Наступил на осколки босыми ногами, поднял уцелевшую статуэтку и шарахнул об стол. Волкову для того, чтобы понять — Сережа в таком состоянии может навредить себе, понадобилось немного времени, но за это время тот разнес еще две зеркальных панели. — Сядь! — прикрикнул Волков, перехватывая его на пути к торшеру и толкая на кровать. — Я вызову врача. Телефон из руки Олега выбили. Разумовский, поднявшись, сжал его шею ладонями, наградил быстрым, жалящим поцелуем, потом отстранился, чтобы посмотреть на него и сказать что-то, но Волкова уже накрывало его сумасшествием: темно-багровым, как кровь на его щеке, сползшая с Сережиных порезанных пальцев, пульсирующим, подавляющим, пьянящим. Он кусал узкие и яркие, как порез, губы, сжимал в кулаке волосы, врастал ногтями в обнаженное — под халатом — бедро. Сережа поначалу улыбался ему в губы, принимая его капитуляцию, и только насладившись ею, начал отвечать. Сталкиваться языком, заползать им, как змеей, не только в рот, а, казалось, что куда-то дальше, до сердцевины. Олег пнул отлетевшую от фигуры слона голову, тяжело завалился на кровать, на спину, поймал тоже будто потяжелевшее Сережино тело, которое тут же точно окружило его со всех сторон. Волков водил носом по длинной шее, веснушки на которой мог отыскать и с закрытыми глазами, втягивал в себя запах кожи, и ему казалось, что пахнет она ненавистным, но родным запахом дешевого мыла. Его руки гладили выгнутую спину, позвоночник, острые лопатки, а после — втянутый живот. У Сережи так откровенно стояло, что Олег на миг даже опешил, но окончательно так и не пришел в себя. Сережа мог легко раздеть его, всего-то и нужно было стянуть трусы, но не раздевал, издевался: терся пахом о его вставший член, не высвобождая его, двигал бедрами, склонив голову и наблюдая за этим сквозь упавшие на лицо пряди. Пластичность у него была не мягкая и не женственная, какая-то грубоватая, резкая, но была. Все было взбалмошное, рваное, в алых тонах — кровь на пальцах и ладони начала стягиваться пленкой, но ею пахло, а еще пахло безумием. Волков теперь мог ответить на вопрос, как оно пахнет — кровью, вонючим мылом, скверной и похотью, о которой он и не знал. Сережа сполз вниз. Сдвинул резинку трусов, лизнул головку члена, и Волков, не ожидая от себя, застонал. — Хочешь мне вставить, да, Олежа? По-дружески, м? Хочешь? Хотелось влепить с размаху по его ухмыляющейся морде, сграбастать за волосы и заткнуть членом его глотку. Все это так отчетливо отразилось в желваках, которые заиграли на его скулах, что Сережа хмыкнул, сдвинул резинку трусов ему под яйца и взял член в рот до половины. Закашлялся, рефлекторно сглотнул, и Олег понял, что кончает. А Сережа давился не слюной, а спермой, но не выпускал его, додрачивая себе второй рукой. — По-дружески, Олеж, не подумай лишнего, — произнес Разумовский, вытирая подбородок, и расхохотался мелко и так же рвано, как задыхался. Олег сел, притянул его к себе и обнял за плечи, пока его трясло. Спустя много минут, отсчитанных маятником лежавших на полу часов, Сережа замолчал, тоже обнял его, и они лежали так, ни о чем не говоря. — Впусти меня завтра, — сказал он ровным голосом, когда гудок за окном вырвал их обоих в реальность. — Я приду за утешением. — Может, еще время точное назовешь, когда тебя ждать? — приподнял бровь Волков. — Ночью. Потому что я хочу это помнить. Волков снова ничего не понял. Он обработал порезы на Сережиных руках, налепил пластыри, убрал крупные осколки в пакет, а мелкие собрал пылесосом. Как мог, вставил отвалившийся циферблат в часах на место, снял пустые рамы без зеркал и унес вниз, к выходу, чтобы избавиться от них завтра. Сережа сам постучался к нему утром. — Олег, можно с тобой поговорить? — произнес, сразу отходя к окну и поворачиваясь спиной. — Расскажи, что вчера было. Как я разбил зеркало? — Когда я вошел, ты уже его раздолбал. Ты много чего вчера раздолбал. И ты все еще уверен, что тебе не надо к врачу? Сергей так и стоял, сгорбившись и опираясь руками о подоконник. Что-то в его фигуре появилось предельно надломленное, то, чего еще вчера не было. — Был я у врача, — вздохнул он. — Семь лет назад, когда это началось. Меня лечили. Я думал, что больше этого не случится никогда, но… Сам почитай. Вынутый из его кармана листок Волков перечитал два раза. — Диссоциативное расстройство идентичности, — проговорил он чуть ли не по слогам. — Поэтому я не помню, что делал — потому что это был не я. Даже боюсь знать, что происходит, когда… Раньше, когда это все только начиналось, проявления не случались так часто. Точно не каждый день. — Почему теперь? Сережа выпрямился, помедлил, складывая руки на груди: — Может быть, потому что появился ты. Я боюсь, что могу сделать что-то нехорошее. Унижающее тебя. Поэтому прошу тебя уехать. Волков, приблизившись, тронул его за плечо: — Не ты. Это будешь не ты. И это будет не важно, потому что именно ты, тот, которого я знаю, никогда бы не сделал что-то, что могло бы меня оскорбить. Я тебе обещал сохранять твою безопасность. Даже от тебя самого. Потому что я твой друг. Сергей горько усмехнулся, но вздохнул с облегчением. Волков не мог сказать, почему не сообщил ему о том, как они вчера не менее дружески сосались и лапали друг друга. Пока не мог — нужно было узнать мнение того, другого.