Чувство ETERY

* Перед прочтением советую освежить в памяти 23 главу "Мастера и Маргариты" М.Булгакова. "На балу у сатаны" Всегда кто-то любит больше, а кто-то позволяет себя любить. Всегда кто-то целует, а кто-то подставляет щеку. И…в этом нет трагедии. Хотя все мировые трагедии были основаны как-раз на этом. На несинхронности чувств. А разве она возможна? Синхронность. Даже в спорте у двух спортсменов не бывает одинаковых результатов. Кто-то все-равно катается лучше. Кто-то приходит к финишу первый. Не важно, кто влюбился первым. Важно, чтобы вы шли к этой любви одной дорогой. Мы шли друг к другу долго. Как будто собирались жить по 200 лет. Вот откровенно не помню, как Даня к нам пришел. После Олимпиады, это точно. А вот как? Послеолимпийское время для меня превратилось в один сплошной бразильский карнавал. И по градусу событий и по нелепости и карикатурности образов их участников. Я отхаркивала Юлины прокаты и все, что с ними было связано. А параллельно ко всему шел тренировочный процесс. И на нас гроздьями посыпались новые спортсмены, новые группы, новые горизонты. Создавалось впечатление, что на волне успеха Лелик Лайшев со своим Болеком Филатовым превращали храм спорта в банальный супермаркет. Важно было гнать оборот — больше групп, людей, платных занятий у всех возможных тренеров. И люди шли. На Юлино имя, на мое имя, родители вели всяких — маленьких, больших, толстеньких, тоненьких. Родители вели детей, как сырье на мясокомбинат — за порцией свежей чемпионатины. Это сравнимо было с полетом Гагарина, тогда все вместе захотели быть космонавтами. А сейчас, после Олимпиады,  фигуристами. Слава Богу был Эд, который держал от меня подальше эти потоки человеческих тел, жаждущих коньков, позволяя сосредоточиться на главном — спорте результатов и качестве, вместо количества. Я несказанно была рада, что тогда криками, матами на всех доступных языках смогла отстоять у Лайшева Эдуарда в нашей Хрустальной Вселенной. Пусть в статусе зама, не Директора. Но так даже лучше вышло — в случае чего, с замов взятки гладки, право подписи у Директора с него и спрос. Это было мое «спасибо» человеку, который всё сделал для меня в 2008 году. А конкретно всё, чтоб я появилась в тогда еще детско-юношеской специализированной школе олимпийского резерва номер 37, которая потом стала бриллиантовой. То есть «Хрустальной». Но что-то от этих сражений рикошетило и ко мне. Мне приходилось заниматься частично кадровыми вопросами. В связи с возросшей нагрузкой  — тренеры и другие специалисты требовались постоянно. Не только конкретно ко мне. Да и у меня в группе тоже был калейдоскоп. Спортсменам нужны подкатки, отработка скольжения, да и в хореографии был пробел — мне было недостаточно классики, а ведь это основа. Короче, приходили постоянно новые люди. Мало кто задерживался. И дело было не только во мне — была легенда, что Тутберидзе всех съедает. Съедала не только я, но и моя команда. У нас была общая аллергия на лень. Приходит вроде бы нормальный и мотивированный специалист, месяц-два и начинает уже лажать. С таким подходом чемпионов не вырастишь. Все лентяи отправлялись безжалостно на свалку истории. Поэтому КАК пришел Даня — даже не обратила внимания. А вот, когда человечек, которого брали на скольжения уже немного примелькался, я с удивлением констатировала — надо же, прижился. Странный парень. Посмотрим, надолго ли. И опять выбросила его из основательного поля зрения. Уход Юли, теперь официальный — опять все дерьмо полетело на вентилятор. И опять все вентиляторы в мою сторону. Подготовка к новому сезону, подготовка к сборам. Всё вместе. В этот же период к нам пришел солнечный котенок из Питера Серафима Саханович. Ей надо было срочно думать программу. Обычно что-то особенное для каждого выкристаллизируется в процессе работы со спортсменом. Что-то вынашивается годами, и потом садится на фигуриста, как дизайнерская прет-а-порте. В процессе ты начинаешь «видеть» человека и что ему надо этому человеку, который еще даже сам об этом не знает. Не знаю, как это назвать — интуиция, предвидение, эмпатия. Вот что-то метафизическое точно. Серафима была полностью подарком в упаковке. Что там внутри — никто не знает. Просто на «отъебись» я икогда не работала, мой продукт был, есть и будет всегда штучным и уникальным. Вот поэтому приглядывалась сейчас к этому ребенку, но приглядывалась быстро. Замечаю, что приглядываюсь не только я. Но и Даниил, наш уже старенький среди новеньких. Ко мне приглядывается. В упор так. Подкатываю к нему, руки в карманах, мерзнут, одним движением бровей спрашиваю «в чем дело» — Этери Георгиевна, я вам музыку принес. — Я вам музыку принес за квартиру за январь, — на мотив Шурика напеваю ему. Настроение подвеянное, всегда на фоне постоянного стресса начинает проявляться такой дикий юмор. — Я без шуток, — говорит Даниил, а у самого глаза шутят. — Нам музыка без шуток не подходит. Спортсмены грустят, падают на лед и плачут, — уже откровенно стебусь не столько с него, сколько с ситуации. Наверное, после таких моих диалогов кто-то из толковых тренеров и уходил. Но у нас в команде грустным и без особенного саркастического чувства юмора делать нечего. Вот такая я. Да! Думаю, сейчас и этот надуется и сбежит от неадекватной бабы. И уже не замечаю, как неся эту ахинею мы с ним катимся вдоль бортика, выписывая коньками какие-то фигуры. Даниил резко оказывается передо мной, достает флешку и вкладывает горячими пальцами мне в холодную ладонь. — Послушайте. Здесь вальс. С глубоким смыслом. Как вы любите. И смотрит на меня в упор своими темными точеными глазищами, кажется даже не моргая. — А как я люблю? — сжала его руку с флешкой в своей. Не отпущу, пока не скажет. И мальчик Даниил, бывший где-то на задворках сознания еще пару мгновений назад, теперь заполняет интересом все пространство вокруг. — Душевный стриптиз. Чтоб все рассказать о себе, душу с мясом на изнанку, — пауза. — На льду, — пауза длинная, взгляд настойчивый, продолжает. — Но только для избранных, только для тех, кому дано понять. Смотрю  на этого «избранного» уже с интересом, а он продолжает. — Вы не даете личных интервью, Вы ничего о себе не рассказываете. Более закрытого человека чем Вы, трудно найти. Но только избранные понимают, что более открытого человека, готового делиться собой и о себе с миром, не существует. Вы же не любите ленивых? А для того, чтобы узнать о вас всё надо убить лень. А всё о Вас можно узнать по вашим программам. — А зачем Вам, уважаемый Даниил, потребовалось знать обо мне все? — Ну надо же понимать с кем я работаю. Я у мамы один, мало ли что. Сказано с тем серьезным выражением лица, с которым всякие глупости могу говорить только я. И потом, когда ко мне доходит смысл сказанного, мне искренне становится смешно. Настолько, что я хохочу в голос, прикрывая переносицу ладошкой, уже теплой, получившей обогрев от его руки. К острому моменту подобрались очень близко, но выдох облегчения — обошли его. Атмосфера между нами, созданная разговором, которая, еще миг тому была полностью осязаема и, кажется, дрожала от предвкушения вхождения в тайну, была мгновенно снята шуткой. Я развернулась от него в направлении выхода, но не успела взять разгон. Меня аккуратно за локоть снова вернули в тайну. — Кто вы, Этери Георгиевна? Маргарита — Гретхен? Воланд — Мефистофель? А может быть и сам Фауст? В той истории на льду проявляется каждый ваш лик. КОГДА в вас и КТО просыпается? Атмосфера дрогнула. Неужели догадался? «Живые атласные бабочки ныряли над танцующими полчищами, с потолков сыпались цветы. В капителях колонн, когда погасало электричество, загорались мириады светляков, а в воздухе плыли болотные огни.» *1) Зазвучал вальс «На балу у Воланда» из той самой короткой программы Адьяна, которую я ставила как хореограф лично. И в обычном помещении катка Хрустальный, как в обычной квартире у Булгакова, я раздвинула пятое измерение. Появилась лестница. По ней ко мне шли гости на моем балу. Издалека они все походили на обычных людей. В голове сразу появилась мысль: «Люди, как люди. Легкомысленны, ну что ж обыкновенные люди, в общем, напоминают прежних. Любят деньги, но ведь это всегда было. Человечество любит деньги.» *2) Издали мне было пока не ясно «из чего они были сделаны из бронзы или золота» *2) И только приближаясь ко мне, я понимала, какое умение могу дать каждому из них — на бронзу или на золото. Эти гости подходили ко мне с заискиванием и нетерпеливым трепетом от получения желаемого преклонялись пред Черной королевой, как они меня называли, и только слегка добившись желаемого они уходили прочь, увлекаемые вальсом жизни. Для кого-то его играл Штраус, для кого-то джаз-бэнд из обезьян. Каждый сам выбирает музыку, под которую танцует свою жизнь. От меня они отлетали только слегка поцеловав колено, думая, что это мой и их максимум. Никто не задерживался. И будет ли кто-то, кто от колена доберется выше, к губам, ключицам, шее? Будет ли кто-то желающий целовать меня всю? Пока дорога у всех одна: «В дощатом этом — балагане как в мирозданье, Пройдя все ярусы подряд, Сойдут с небес сквозь землю в ад.» *3) Вечная лестница, вечный поток гостей, вечный конвейер Тутберидзе. — Кто из вас называет своих учеников «Мои дети»? — Не я. Это МОИ ГОСТИ на моем балу. Бал продолжался. Этери с Даниилом оказались на коньках на замерзшем «чудовищном по размерам бассейне, окаймленном колоннадой. Гигантский черный нептун выбрасывал из пасти широкую розовую струю. Одуряющий запах шампанского подымался из бассейна. Здесь господствовало непринужденное веселье. Дамы, смеясь, сбрасывали туфли, отдавали сумочки своим кавалерам или неграм, бегающим с простынями в руках, и с криком ласточкой бросались в бассейн. Пенные столбы взбрасывало вверх. «Хрустальное» дно бассейна горело нижним светом, пробивавшим толщу вина, и в нем видны были серебристые и золотистые, изредка бронзовые, плавающие тела. Выскакивали из бассейна совершенно пьяными. Хохот звенел под колоннами и гремел, как в бане.» *1) Наступало время откровений. Был уже пройден тот момент бала, когда череп «желтоватый, с изумрудными глазами и жемчужными зубами, на золотой ноге»*1) неверующих и отправивших меня в «Цирк на льду» был отброшен. Но не помилован. Тогда на Олимпиаде я смогла посмотреть голове этой гидры в глаза. «Все сбылось, не правда ли? — продолжал Воланд- Этери, глядя в глаза головы, — голова отрезана женщиной, ваше заседание (* командная олимпиада) не состоялось, и живу я в вашей квартире. Это — факт. А факт — самая упрямая в мире вещь. Но теперь нас интересует дальнейшее, а не этот уже свершившийся факт. Вы уходите в небытие, а мне радостно будет из чаши, в которую вы превращаетесь, выпить за бытие. — Воланд-Этери поднял шпагу.» *1) «Золотые искры «Хрусталя» прыгали в глазах у Маргариты-Этери, — Неужели снаружи не было слышно музыки и вообще грохота этого момента бала? — Конечно не было слышно, Королева, — объяснил Коровьев, — это надо делать так, чтобы не было слышно. Это поаккуратнее надо делать.» *1) «На этой площадке глаза слепли от света, льющегося из «Хрустальных» виноградных гроздьев.»*1) Я вела Даниила за обе руки в причудливом вальсе прямо к трону на своей колонне. — Тогда рассказывай. Мне обо мне. И кто же я? — Этери-Маргарита. Женщина, которая любит. Гимн любви, страсти и преданности. Женщина- мать, с полной готовностью к материнству. Женщина, которая так вдохновенно оборачивается ведьмой, летает над Земным шариком и крутит его на пальце Женщина, которая над врагами расправляется с яростью. Иногда даже беспредельной жестокостью — зачем вы в хлам разрушили квартиру критика Латунского из ЦСКА? Женщина, которой ничего не стоит сказать чёрту: «Милый, милый Азазелло!», потому что только он заронил в её сердце надежду. Женщина, величие которой осознает сам черт, делая для нее в обычном хрустальном помещении волшебную лестницу и верша бал имени ее. Черная королева, как ее называют все, кто только видит на балу. Ее целуют в колено, но никто не знает, как оно опухает и печет от этих иудиных поцелуев. Еще один лик Маргариты — Гретхен. Сокращенное ее имя. И также сокращенная ее версия. Чистая, наивная, светлая душа, над которой несправедливо надругались.И которая стала в Вальпургиеву ночь Ведьмой. — Гретхен убила дочь. А я спасаю. Делаю выводы и спасаю. Всех их — показываю на гостей — спасаю. — Этери — Воланд. Это игрок, который крутит мир и все его души на пальчике. Он играет людьми, когда со скуки, когда из интереса, когда из личных целей. Как пешками. И Даниил поднимает мою руку, касается к кончику пальца и проворачивается вокруг себя. Оу, — успеваю подумать, — и этого щеночка уже ввели в курс дела. И уже вслух ехидно замечаю: — Значит Вам, Даниил, уже доложили, какая я жесткая и расчетливая тварь, как кручу фигуристами и расставляю их как шахматы. И про Олимпиаду, небось упомянули, да? Как я Юлю загнобила, и как Аделину оставила без командника. Так вот. Все правда! Все зло мира фигурного катания я! Верьте всему! — Я сплетнями не питаюсь, у меня свои источники. — Любопытно. — Не настолько, насколько любопытен Ваш Воланд, Этери Георгиевна. Он никого насмерть не убивает, но сталкивает всех лбами, создает ситуации, в которых люди сами проявляют свои пороки. А если порока нет, он не проявится? Так ведь? Вот смотрите — я рядом с вами и ничего не проявилось, а значит никаких пороков во мне нет. — А мы вас пока не раскусили. Было мало времени. Раскусим, погрызем и все выяснится, — подмигиваю его наглости. — На самом деле — Воланд санитар. Он борется со злыми людьми на Земле. И от этой борьбы со злом на шарике кажется утомлённым, уставшим, от тяжести людских преступлений. Когда он расстается с Москвой, наблюдает за городом с высокой «каменной террасы»; он сидит, «положив острый подбородок на кулак». Как Мраморный Мефистофель — в такой же позе. *4) Его тело обнажено, оно худое, но вместе с тем и сильное. В настоящем Мефистофеле нет никаких атрибутов чёрта — ни рогов, ни копыт, разве что завитки волос на месте возможных рожек. Никого не напоминает? Даниил слегка проводит по моим завитым волосам. Я беру его руку и подношу к макушке — давая ему ощутить самому, что и правда рожек нет. Смеюсь: — Рогов нет, а вот вместо копыт — коньки. — А еще Мефистофель любит золото… — Я тоже. На пьедестале. — Все видят только то, что сам Мефистофель желает всем продемонстрировать. Никто не знает о его контракте с Богом. Все считают Мефистофеля злом. А ведь оказалось, что его душу Бог помиловал, так как тот до последнего дня своей жизни трудился на благо человечества. У Гете, все что делал Мефистофель, он делал с благословения светлых сил. Мефистофель-Этери — вы же светлая сила. Хоть и Черная Королева. — А как же Фауст. В вашем варенье, Даниил, был еще Фауст. — Ну там все просто — основное стремление Фауста преодолеть земное притяжение и подчинить себе окружающий мир. Больше прыжков — меньше земного притяжения. — Даниил, вы кончили? — смотрю на него с подколкой. -  Я тоже, — он смущается. Вот тут я себя и вправду Воландом почувствовала — обожаю смущать маленьких мальчиков, — Вы мне так искусно, информационно поимели мозг, считайте, что я тоже. Великолепно! Интересная теория. Надо заменить номер на здании с 97 на 302 — бис. Теперь лестницей пользоваться не буду. Буду вылетать из тренерской голая на метле. Отсмеявшись и выдохнув, смотрю лукаво на это чудище: — Даниил, это Вы со мной так флиртуете? Думаю, надо же и этот туда же. Наверняка дошла и до его ушей моя слава великой ГЭтери всея Хрустального, так заботливо разгоняемая Эдом. Жаль, жаль, если так. Забавный парень. Мне его будет не хватать. — Нет, у меня для флирта есть девушка. — Бедная девушка, — я не успокаиваюсь, — она-то наверняка думает, что у вас серьезные отношения. Вот приходит к вам, стережет, ждет вас. — Показываю взглядом на красивую русоволосую барышню. — А для серьезных отношений, Этери Георгиевна, — у меня лед. Ого! Куда уж серьезнее! «Разрывая кусты на себе, как силок, Маргаритиных стиснутых губ лиловей, Горячей, чем глазной Маргаритин белок, Бился, щелкал, царил и сиял соловей.» *5) — До завтра, — отъезжаю спиной к выходу. — Флешка? Показываю ему высоко поднятый кулачек, в жесте «победим» с зажатой в нем флешкой. Послушаем. Вдруг там тоже нечто забавное. *1) описание Бала у сатаны, «Мастер и Маргарита», М.Булгаков. *2) слова Воланда, одна из центральных его характеристик отношения к людям, «Мастер и Маргарита», М.Булгаков. *3) И.В.Гете, «Фауст», перевод Б.Пастернака *4) Скульптура Мраморный Мефистофель Марка Антокольского *5) «Маргарита», Б.Пастернак