Muslin

Шэнь Цинцю не живет. Он давно лишился собственного тела и теперь безликим прозрачным призраком, сквозь которого проходит даже ветер, болтался по свету. В любой момент своего призрачного существования он мог выпасть из реальности, отключив полное восприятие мира, и получить наконец заветную тишину. Шэнь Цинцю ведь не жил, а значит, он ушел из мира раздражающих звуков, раздражающих людей, раздражающего заклинательства. И ему бы только радоваться и изредка злорадствовать над окружающими, пользуясь тем, что он невидим, да вот только… Раздражало его. То, что он ушел. То, что он невидим. То, что ни единое его слово — слово, которое при жизни имело вес золота, — не достигает чужих ушей. А еще больше раздражало то, что он не мог уйти с хребта Цанцюн. Не мог скитаться не то что по миру — да даже по всему хребту без сопровождения его главы. После смерти Шэнь Цинцю внезапно обнаружил, что его душа привязана к его шисюну, будь он неладен! Впервые открыв глаза после тяжелой лихорадки, Шэнь Цинцю увидел главу у края своей постели — бледного, худого, с неопрятными складками на одежде и выбитыми из прически прядями, что только портило образ величественного недостижимого феникса. И хотелось тогда Шэнь Цинцю горько усмехнуться и съязвить что-то такое, от чего глава тут же встанет и уйдет восвояси, напоследок проверив его самочувствие. Вот только заговорил не он. Некто или нечто говорило его голосом, двигало его руками и улыбалось его ртом, всем своим видом излучая нежность и доброту. Шэнь Цинцю от этого нечто тошнило. Хотелось стереть эту улыбку со своего лица, хотелось заткнуть этот рот, произносящий ласковые слова, которые он себе ни за что бы не позволил. Шэнь Цинцю ударил нечто по лицу веером, который даже после смерти почему-то остался с ним, — веер прошел насквозь, не задев и единого волоска. Шэнь Цинцю в панике выронил веер — тот так остался парить по воздуху, проходя сквозь встречные предметы. — Что за чертовщина?! Ты кто такой, черт возьми? Нечто в его теле ответило не ему, а главе ордена, который задал совершенно иной вопрос. Глава ордена словно светился от счастья, а от былой болезненной бледности не осталось и следа. — Цинцю-шиди! — сказал он и тут же схватил нечто за руку. За его руку, которую он бы непременно одернул, если б мог. Шэнь Цинцю отбросило назад — он все еще не мог понять, как управлять своим кисейным телом. Он смотрел. Смотрел со стороны, как его шисюн обхаживает нечто, захватившее его тело, и светится ярче солнца, когда это нечто позволяет ему касаться себя. Шэнь Цинцю вздрогнул настолько, насколько кисея ему позволяла, и усмехнулся. — Конечно. Ты же всегда хотел именно этого. И отключился. А после внезапно обнаружил себя парящим посреди кабинета главы ордена, чье лицо хотелось видеть сейчас меньше всего. Шэнь Цинцю и не стал. Закрыл глаза, сел в позу лотоса и погрузился в медитацию, хоть умом и понимал, что она ничего не даст. Сидеть Шэнь Цинцю пришлось долго. Юэ Цинъюань мог работать часами, а то и днями, не сходя с одного места, — одному богу известно, почему он до сих пор не ходит сгорбившись. Вскипая от раздражения, Шэнь Цинцю открыл глаза, собираясь крикнуть что-то обидное и холодное, что само сорвется с языка, стоит ему открыть рот, — и разом проглотил все слова. Юэ Цинъюань улыбался. Шэнь Цинцю впервые видел его таким с тех пор, как они выросли: обычно Юэ Цинъюань улыбался ему вымученно, терпя все колкости и глотая обиды от его слов, что острее мечей. А сейчас он улыбался искренне, нежно, спокойно. В день, когда его драгоценный Сяо Цзю покинул свое физическое тело, Юэ Цинъюань улыбался. — Идиот. Шэнь Цинцю поднялся, подошел к столу и от всей души влепил ему пощечину. Юэ Цинъюань даже не дрогнул.

***

Шэнь Цинцю много раз хотелось уйти. Уйти из этого ордена с его недалеким главой, но каждый раз что-то удерживало его, не позволяя покидать Юэ Цинъюаня. И, глотая ком гнева и раздражения, он погружался в медитацию, лишь бы не видеть этого лица. Юэ Цинъюань работал много. Он мог подолгу засиживаться на одном месте, не меняя даже позу, и что-то усердно писать, переписывать, читать. Секунды, когда он не работал, можно было пересчитать по пальцам — Шэнь Цинцю временами задумывался, когда же глава находил время для посещения Бамбуковой хижины, если даже на пищу прерывался редко. За это время Шэнь Цинцю научился радоваться приходу адептов. — Глава ордена, вы снова не притронулись к пище? — старший ученик вновь начал отчитывать своего шицзуня, словно курица-наседка нерадивого цыпленка. И Шэнь Цинцю наблюдал за этим зрелищем из-под кисейного веера, сидя напротив главы. — Так же нельзя, вы ухудшите свое здоровье! — Не переживай о его здоровье, — бросил Шэнь Цинцю, хоть и знал, что его никто не слышит. — Его совершенствование же позволяет ему не есть месяцами. Вообразил себя небожителем, смотреть смешно. — Благодарю за беспокойство, — ответил Юэ Цинъюань с улыбкой. — Но я не хочу есть, пока не закончу с бумагами. Не за горами час собрания Союза Бессмертных, наш хребет должен достойно принять гостей. — Глава ордена, Шэнь-шишу просил передать, что волнуется о вас и надеется, что сладости придутся вам по вкусу. — Цинцю-шиди так сказал? — удивился Юэ Цинъюань, а после его лицо потеплело. — Спасибо. Можешь идти. Я поем. Шэнь Цинцю словно окатили чаном ледяной воды. С каких пор нечто передает его шисюну сладости? С каких пор шисюн стал прислушиваться к словам этого ничтожного нечто, что заняло его тело самым бесчестным образом?! Он сжал веер со всей силы и с громким «Хмпф!» отвернулся. — Сотри уже эту дурацкую улыбку со своего лица. Раздражаешь. Несколькими днями после по всему хребту разнеслась весть о том, что Шэнь Цинцю спас Лю Цингэ от искажения ци в пещерах Линси, что тут же повысило первого в глазах остальных. Тогда же Юэ Цинъюань впервые за долгое время покинул кабинет, и Шэнь Цинцю не оставалось ничего, кроме как отправиться с ним. Однако слушать их приторные разговоры с этим нечто в своем теле Шэнь Цинцю не желал, а потому, движимый желанием уйти, он отключился сразу, как только вышел из поля зрения Юэ Цинъюаня. Придя в себя, Шэнь Цинцю, как и предполагал, оказался в кабинете главы. Юэ Цинъюань обыденно сидел за столом, однако лицо его было осунувшимся и уставшим, под красными глазами виднелись темные круги. Это… сильно удивило. Шэнь Цинцю пересилил себя и подошел к столу. — Юэ Цинъюань? Что с тобой? — он было протянул руку, чтобы пощупать пульс, но в ту же секунду одернул себя. Верно. Он же теперь безликая сущность, невидимая и неслышимая. — Ты же всегда светился, как фонарь, после разговоров с этим добреньким нечто, не так ли? Так что же теперь? Юэ Цинъюань непрерывно что-то писал. Шэнь Цинцю заглянул в листок и хмыкнул. — Воистину, почерк, недостойный главы ордена. Ты всегда так писал? Кривые, неуклюжие иероглифы ты смеешь называть словами? Будь ты моим учеником, ты бы не отделался и десятью ударами плетью. Внезапно Юэ Цинъюань выдохнул. Кисть с набранной тушью с тихим звуком выпала из рук и покатилась по листу, пачкая и без того несовершенные буквы, а затем упала с края стола. Юэ Цинъюань было наклонился, чтобы ее поднять, однако в ту же секунду уронил лицо в ладони. — Э-эй, э-это же шутка. Н-не воспринимай мои слова всерьез, идиот! Тело Юэ Цинъюаня охватила мелкая дрожь и, прислушавшись, Шэнь Цинцю различил тихие рыдания и шепот: — Сяо Цзю… Сяо Цзю… Сяо Цзю… Сяо Цзю, прости… Что же, черт возьми, эта фальшивка ему сказала?! — Не зови меня так, идиот! — крикнул Шэнь Цинцю во весь голос. — Свое имя я добывал годами усердных тренировок! Ты хоть знаешь, сколько крови и слез я пролил, пытаясь его достичь?! Да состои оно хоть из сотен «цю», оно принадлежит мне! Как никто другой, я заслуживаю его, придурок! Рыдания не прекращались, как бы сильно Шэнь Цинцю ни пытался заглушить их криками. Черт возьми, это ведь глава ордена, Юэ Цинъюань, — последний человек, которого ему хотелось видеть сломленным. Он жалок. Просто жалок. Мало что теперь выдает в нем того непоколебимого главу ордена, которому вверили свои жизни боевые братья и сестры и многочисленные адепты, которых они поклялись защищать. Шэнь Цинцю бы охрип от криков, если бы был жив. Если бы был жив, лицо его от злости вспыхнуло бы краснее макового поля. Если бы он был жив, его объятия согрели бы Юэ Цинъюаня. Однако сейчас руки попросту прошли насквозь. — Да что с тобой такое… Шэнь Цинцю все хватал и хватал подолы черных одежд, пытаясь его встряхнуть, привести в чувство, однако все было безуспешно. Он стиснул зубы и короткое «Черт» само сорвалось с языка. Он найдет способ управлять этой кисеей. Эти никчемные твари же как-то приобретали демонические тела, так чем он хуже?

***

— Му-шиди точно уверен, что смена характера вызвана искажением ци? Му Цинфан устало вздохнул. Это уже двадцатый раз за полгода. — Глава ордена, вы спрашивали об этом этого бедного целителя в прошлом месяце. С тех пор ничего не изменилось. Почему шисюн так этим обеспокоен? Юэ Цинъюань слабо мотнул головой, извинившись за то, что лишний раз надоедает шиди. Он сел напротив Му Цинфана, и тот, взяв его за руку, стал проверять его состояние. Судя по недовольно нахмуренным бровям целителя, здоровье главы оставляло желать лучшего. — Шэнь Цинцю после лихорадки будто проснулся новым человеком. Ты так не думаешь? Му Цинфан кивнул. — Шисюн действительно изменился. И, как кажется большинству, в лучшую сторону. Шэнь-шисюн стал более открытым, добрым, даже умудрился подружиться с Лю Цингэ. Шэнь Цинцю, парящий рядом, недовольно цокнул. Из всех людей этот самозванец завел дружбу с самодовольным принцем! Каков наглец! Да хоть по простыням кувыркается с этим придурком Лю в собственном теле, но пока он носит его, Шэнь Цинцю, обличие, пусть даже близко не смеет подходить к нему! — Может, это и к лучшему, — прошептал Юэ Цинъюань. — Но временами мне кажется, что… — Что? Юэ Цинъюань мотнул головой. — Ничего. Пожалуй, я вернусь к себе. Шэнь Цинцю взглядом проводил его фигуру, а в следующую же секунду очутился в темном душном кабинете главы. Шэнь Цинцю, конечно же, глупым не был и временами задумывался о том, что же держит его душу здесь. При жизни незавершенных дел у него не осталось, да и мстить более было некому. Возможно, кто-то держался за него, не давая упокоиться с миром. Но разве кто-то стал бы по нему тосковать? Разве кто-то на этом хребте, принявшем самозванца с распростертыми объятиями, стал бы желать возвращения его противного характера и вечно недовольного лица? — Юэ Цинъюань, ты идиот, ты знаешь это? Юэ Цинъюань спал. Лицо его не было спокойным, и каждую ночь, казалось, его одолевали кошмары прошлого. Он ворочался, долго не мог заснуть. И постоянно хмурился сквозь сон. Шэнь Цинцю временами протягивал руку, желая разгладить морщины, но та лишь проходила насквозь, и с каждым разом это злило лишь сильнее. Чертова кисейная оболочка! За эти полгода он так и не сумел превратиться даже в хоть какое-то подобие нечисти. Просто смешно! И при жизни заклинателем он был неполноценным, и даже после смерти не может стать демоном хотя бы низшего ранга. Судьба над ним просто насмехается. Шэнь Цинцю вздохнул. — Ты так и не потушил свечу. А если случится пожар, ты об этом подумал? Дурак. Свеча меж тем медленно горела среди разбросанных по столу бумаг, и малейшее неосторожное движение могло повлечь за собой непоправимые последствия. Шэнь Цинцю глядел на нее внимательно, сосредотачивая все накопленные силы в ладони. — Ничего не выйдет. Однако он все равно взмахнул рукой, мол, будь что будет. И единственный источник света в комнате вдруг погас. Шэнь Цинцю распахнул глаза, не до конца осознавая произошедшее. Бегло перевел взгляд с потухшей свечи на свою ладонь — и улыбка медленно расцвела на его лице. Получилось. У него получилось! Спустя столько попыток он наконец сумел потушить свечу! — Ты видел?! — повернулся он к спящему Юэ Цинъюаню и разразился смехом. — Ха-ха! Получилось! Возможно, демон из Шэнь Цинцю выйдет вполне неплохой.

***

Он всегда смотрел насквозь. Раньше так хотелось стать невидимым для этого ордена, всего мира. Думалось, тогда все будет иначе, тогда можно будет обрести покой, но… Это раздражало. Шэнь Цинцю был рядом, что бы Юэ Цинъюань ни делал. Он вставал вместе с ним, ел вместе с ним, разбирался с делами ордена вместе с ним, а под самое утро, бывало, и ложился вместе с ним. Шэнь Цинцю был рядом даже больше, чем требовалось. И все же Юэ Цинъюань смотрел насквозь. Что-то внутри шептало, что так быть не должно. Обычно Юэ Цинъюаня было не заткнуть даже угрозами и мечом, однако теперь он не произносил ни слова. «Как у тебя дела, Цинцю-шиди? Цинцю-шиди хорошо питается? Как поживают твои ученики, Цинцю-шиди?» — и бесконечное множество других подобных бесполезных вопросов, задаваемых не ему. Шэнь Цинцю это выводило из себя. А еще больше выводило то, что за все это время он так и не сумел обрести тело. Он мог лишь направлять энергию, чтобы контролировать ветер или воду, — ничего больше. Смешно. Тот же ублюдочный выродок Ло Бинхэ сумел обернуться демоном, а он, как бы ни старался, даже лютым мертвецом не стал. Потому что для этого требуется тело. А его тело сейчас занято этим нечто. Да и, в конце концов, чего он хотел добиться? Вернуться и объявить всем, что он и есть настоящий? Потребовать выгнать самозванца с хребта? Вряд ли словам нечисти хоть кто-то поверит. А ведь во всем виноват этот проклятый глава, черт бы его побрал! Сидит вон напротив, что-то пишет, а на своего «Сяо Цзю» ноль внимания! Впрочем, почему-то казалось, что так было всегда. Сколько бы внимания Юэ Цинъюань ни уделял ему при жизни, этого все равно было недостаточно. Бесконечное «прости» — это не то, чего он желал. Как и сейчас. Смотрит насквозь, не слушает. (Зато на Цинцзин стабильно раз в месяц наведывается и часами болтает о мелочах с самозванцем). — Знаешь, даже совершенствующимся твоего уровня временами нужна пища, — Шэнь Цинцю хлопнул его по голове веером, да тот ожидаемо прошел насквозь. — Если бы хотел, ты бы меня услышал. Но тебе этого не нужно. Верно. Зачем кому-то мертвый груз в виде темного прошлого? Ты бы и рад от меня избавиться и получить добрую копию. Рассердившись, Шэнь Цинцю взмахнул веером и по всей комнате поднялся вихрь. Несколько бумажек чуть не сдуло ветром, но Юэ Цинъюань вовремя придержал их рукой. — Эти шутки уже переходят все границы, — возмутился он вслух и встал, чтобы закрыть окна. Оглянулся по сторонам в поисках виновника, но так никого и не нашел. — Кто это тут шутит?! Шэнь Цинцю взмахнул еще раз — поднявшийся ветерок растрепал идеальную прическу главы. Приносило какое-то необъяснимое удовольствие смотреть на это лицо, на мгновение исказившееся раздражением. Где же порог твоего терпения, Юэ Цинъюань? Неужели не выругаешься хоть раз на того «шутника», что мешает тебе заниматься делами? Шэнь Цинцю на доли секунды потерял контроль над энергией и тут же ужаснулся: его ветер был настолько сильным, что стоявший на жаровне маленький чайник качнулся и вылил содержимое прямо на бумаги и одежду главы. Юэ Цинъюань вскочил, однако от боли не вскрикнул: должно быть, годы пребывания на улице и блестящее совершенствование научили игнорировать боль. — Кем бы ты ни был, выходи сейчас же. Шэнь Цинцю только отвернулся и сел за стол, пробормотав: — Я бы и рад, да только ты все равно меня не увидишь. Не дождавшись ответа, Юэ Цинъюань испустил возмущенный вздох и скрылся за ширмой, чтобы сменить верхние одеяния. — Глупый.

***

— Твой драгоценный Цинцю-шиди мертв. Неужели не хочешь проронить пару слезинок? Юэ Цинъюань стоял к нему спиной, глядя на старое усохшее деревце перед домом. Давно перевалило за полночь — главе бы покоиться в теплой кровати и смотреть уж десятый сон, да только недавно пришло известие о кончине Лорда пика Цинцзин. И почему Шэнь Цинцю не удивлен? Он ведь знал, что возвращение этого ублюдка ничего хорошего не сулит. Знал, что тот захочет отомстить — даже если придется стереть все те годы, когда этот самозванец зверя чуть ли не на пьедестал возводил. И в конце самозванец почил, почти так же глупо и несчастно, как и оригинал. Демоны ведь не умеют быть благодарными, и Шэнь Цинцю знал с самого начала, что этим все и закончится. — Ты простудишься, если будешь долго стоять на холоде, — Шэнь Цинцю со вздохом сложил веер и сделал невесомый шаг. — Хотя, кого я обманываю? Твое совершенствование ведь идеально, что тебе обычная простуда? Юэ Цинъюань, как и всегда, промолчал. Это так раздражало. Его молчание, его спокойствие. Хотелось врезать с такой силой, чтобы точно сломать ему челюсть — лишь бы стереть это безразличие с лица. — Почему? — тихий шепот растворился в ночи. — ПОЧЕМУ?! — Почему ты так спокоен?! Почему продолжаешь делать вид, будто ничего не было?! — Даже этот придурок Лю Цингэ все таранит Цветочный дворец, утверждая, что не успокоится, пока не принесет тело! Тела было бы достаточно. Если бы Юэ Цинъюань только вмешался, если бы он вернул тело, то Шэнь Цинцю мог вновь соединиться с ним, навсегда позабыв о кисейной оболочке. — Шиди и шимэй, адепты… они скорбят о потере, но ты даже не сделал вид, что огорчен. Почему тебе настолько все равно?! Разве добрый Шэнь Цинцю — это не то, чего ты хотел? Разве добрый Шэнь Цинцю когда-нибудь тебя разочаровывал, оскорблял, разве он был для тебя обузой?! Если тебя не устраивает ни добрый Шэнь Цинцю, ни злой Шэнь Цинцю, то какой же тебе тогда нужен?! Он кричал, почти срывая голос. Если бы мир слышал его в этот миг, он бы оглох от громкости его крика, его слов. Если бы Шэнь Цинцю мог плакать, то пал бы на колени и зарыдал в голос, уродливо размазывая слезы по лицу. Смешок. — Хаха, как я сразу не догадался… А может… Юэ Цинъюань повернулся… — …тебе и не нужен никакой Шэнь Цинцю? …и зашагал в сторону своего кабинета, приговаривая, что работы в последнее время становится только больше.

***

— Отпусти меня. Прошу. Шэнь Цинцю лежал; простыни под ним чувствовались все явственнее, а кровать прогибалась под весом (или ему кажется?..) С каждой секундой Шэнь Цинцю находил в себе смелости придвинуться ближе, совсем как в детстве. Он подолгу рассматривал сдвинутые брови, благородные черты бледного лица — даже при всем своем болезненном виде Юэ Цинъюань был прекрасен. Настолько, что хотелось протянуть руку, ощутить тепло этого феникса, однако он тут же одернул себя. Рука повисла в воздухе на полпути к складкам меж бровей. — Сяо Цзю… Шэнь Цинцю в шоке распахнул глаза. Впервые за столько лет Юэ Цинъюань… Он ведь не имел привычки говорить во сне, так почему?.. — Сяо Цзю… — вновь прошептали эти губы, и Шэнь Цинцю вздохнул. — Сдаюсь. Не имеет значения, сколько лет он будет копить в себе эту обиду, медленно пожирающую его изнутри, времени вспять не воротишь. Юэ Ци попросту не явился за ним. Может, не захотел, а может, даже и не вспомнил. И ему не за что было столько лет вымаливать прощения (для своего внутреннего покоя): на его месте Шэнь Цинцю поступил бы точно так же. В самом деле, кому нужен груз в виде тягот прошлого, когда он наконец вырвался из этой нищеты и взлетел на вершину? Кто вообще выполняет бессмысленные детские обещания, данные крысе? — Дурак ты… — выдохнул Шэнь Цинцю и осторожно, будто касаясь хрупких крыльев бабочки, дотронулся до лица Юэ Цинъюаня. На сей раз рука не прошла насквозь (а может, ему это просто кажется?..), и каждыми подушечками пальцев он ощущал мягкость и нежность этой кожи. Наверняка и руки у Юэ Цинъюаня столь же теплые и нежные, ведь к мечу он не прикасался столько лет. Шэнь Цинцю усмехнулся про себя. Мысль о том, что только он был столь близок к Юэ Цинъюаню, что мог сосчитать каждую ресничку, приносила непередаваемое удовольствие. Наверное, он сошел с ума. Ему бы злиться, ломать все вокруг, но… — Я устал. Я так устал, Цинъюань. Отпусти меня. Шэнь Цинцю придвинулся ближе, явственнее ощущая щекочущее дыхание Юэ Цинъюаня на своей щеке. За окном слышался стрекот насекомых. — Я знаю, это ты держишь меня здесь. Шэнь Цинцю не хотел думать о том, что творит. Он просто… творил. Делал, что хотел. Осторожно наклонился к лицу и нежно поцеловал в щеку. Просто потому, что так ему хотелось. Юэ Цинъюань во сне нахмурился сильнее. — Я больше ничего не хочу. Шэнь Цинцю оставил мимолетный поцелуй на лбу. — Лишь бы ты отпустил меня, а я мог спокойно отойти в мир иной. Затем, окончательно преисполнившись смелости, поцеловал в уголок губ, висок, нос — поцелуи продолжались до тех пор, пока складки меж бровей не разгладились, а дыхание не стало ровным. Лицо обрело спокойствие. — Сяо Цзю… прости… не уходи… Шэнь Цинцю усмехнулся. — Эгоист. Ты самый настоящий эгоист, Юэ Цинъюань. Последний поцелуй, самый трепетный и долгий, самый нежный и чувственный, он оставил в губы.

***

— Заткнись! — Нет, позволь мне сказать! — Глава ордена, пожалуйста, держитесь, — самозванец подхватил его под руку и осторожно отвел в сторону. Все это время Юэ Цинъюань не унимался, так и порываясь что-то сказать. Сплошная головная боль, ну право слово! Он и ходить-то сам не может, что уж говорить о бессмысленной болтовне? — Глава ордена, пожалуйста, прекратите. Вы должны беречь свои силы. — Нет! Прости меня, я должен был вернуться раньше! — Но ты не вернулся! Заткнись и слушайся этого самозванца! — Шэнь Цинцю врезал ему изо всех сил, но рука прошла насквозь. Хотелось схватить за воротник одежд и встряхнуть его, чтобы он не растрачивал попусту силы, которые и без того угасали с каждой секундой. — Я ведь не бросал тебя. Каждую секунду своей жизни я думал о тебе. Во всем виновата моя импульсивность, ты был прав! Я так хотел поспеть вовремя, что потерпел неудачу на пути единения меча. Послушай, Сюаньсу — моя жизнь… Шэнь Цинцю, парящий рядом, вздрогнул. — Хаха… ты, должно быть, шутишь… — сглотнул, не веря в происходящее. Как? Почему он раньше не сказал? Почему он так долго молчал, позволяя обиде копиться все эти годы? — Скажи, что ты врешь! — крик сорвался с губ; Шэнь Цинцю было притянул его к себе, однако чертова кисейная оболочка не дала этого сделать. — Я пришел, Сяо Цзю, но было слишком поздно, — слова давались Юэ Цинъюаню с трудом, однако сдаваться он не собирался. — Мне сказали, что особняк сгорел дотла и выжили только женщины, и я… я похоронил тебя средь этих обломков… Прости, я не должен был бросать поиски! Я не должен был нарушать наше обещание! — Заткнись! Ты его и так нарушил! Ты, ты, ты — во всем виноват один только ты! Если бы не ты, я бы сейчас не чувствовал себя настолько… Гадко. Виновато. Его обиды не имели значения. Его не бросали, просто он сам… не дождался. Как глупо. — Глава, держитесь, мы почти близко, — самозванец не слушал: не хотел или дела не было — неизвестно. Да только Шэнь Цинцю был благодарен ему — за то, что тот не бросил этого глупого-глупого главу, за то, что он разговаривал с ним, давая надежду. — Глава, глава, глава… Это твоя месть мне, Сяо Цзю? — усмехнулся Юэ Цинъюань. — С тех самых пор ты никак иначе меня и не зовешь… Пожалуйста, в последний раз назови меня Ци-гэ… Шэнь Цинцю хотелось расхохотаться в голос, чтобы перекрыть шумом эти слова. — В последний раз, да?.. — глухая усмешка сорвалась с губ. — Я умер. Я все равно умер, твои слова больше не имеют для меня значения. Что мне до твоих извинений, что они могут исправить сейчас?! Но ты… Ты должен жить. Моя смерть не должна быть напрасной. Все, чего я хочу, – чтобы Ци-гэ сейчас закрыл свой рот и продолжил жить дальше! Шэнь Цинцю бы рухнул на колени от недостатка сил, если бы был жив. Если бы был жив, он бы бросился в объятия Юэ Цинъюаня, намереваясь задушить того хваткой, и бесконечное «Ци-гэ» срывалось бы с его губ. Да черт возьми! Он бы сказал что угодно, лишь бы сохранить этому тупице жизнь! — Простите, глава ордена, я не могу этого сделать, — холодно прошептал самозванец, а после передал Юэ Цинъюаня в руки монаху. Шэнь Цинцю стоял посреди поля битвы, наблюдая за этим издалека. Одинокая слезинка рухнула вниз. Кисейная оболочка растворилась в воздухе, стирая своё существование из этого мира.