Плывя по течению

      Если это Небеса, Цзян Чэн готов отказаться от них.       Так паршиво ему давно не было. Во всём теле ощущалась слабость, голова расскалывалась, а в глотке пересохло. Открывать глаза не хотелось. Кожу приятно ласкал ветерок, задувавший из открытого окна, нос щекотал аромат лотосов, а под собой Цзян Чэн ощущал мягкость простыни. Всё это заставляло его чувствовать себя живым.       Он посильнее зажмурился.       Если не открывать глаза, то можно представить, что он всё-таки умер.       Если бы кто-то узнал, какие ребяческие мысли бродят в голове главы Цзян, ни за что не поверил бы. Ну, правда, это смешно. Цзян Ваньиню уже сто тринадцать лет, из заклинателей своего поколения он пережил всех, даже Цзэу-цзюня и Ханьгуан-цзюня обставил. И не то, чтобы был очень этому рад. Цзян Чэн устал. Очень устал. И поэтому не очень огорчился, когда заболел, а лекари сделали неутешительные прогнозы. Мужчина вздохнул. Не может же он весь день так лежать. Открыть глаза придётся хотя бы для того, чтобы узнать, почему он всё ещё жив, и попытаться исправить это недоразумение. Он, конечно, не стал бы специально сводить счёты с жизнью, но мог, например, забыть выпить лекарства и пустить всё на самотёк…       Когда тихонько скрипнула открывшаяся дверь, Цзян Чэн всё ещё лежал с закрытыми глазами. Незаметно для чужого глаза он напрягся. По привычке хотел нащупать пальцем Цзыдянь, но того на пальце не оказалось. Повод для беспокойства. Незваный гость тем временем дошёл до кровати и, судя по звукам, сел рядом.       — Привет, А-Чэн. Ты по прежнему без сознания, но лекари говорят, что тебе уже лучше, — вздох, — Мне так плохо без тебя. Шиди сегодня звали меня на охоту на фазанов, но я отказался. Как представил, что никто не будет ворчать рядом, что ты лежишь здесь совсем один, сразу так грустно стало. Но зато я принёс тебе семена лотосов! Уже очищенные. Поэтому ты должен очнуться, слышишь? Я очень обижусь, если мои старания пропадут даром.       Когда человек заговорил, Цзян Чэну понадобилась вся приобретённая за годы жизни выдержка и хладнокровие, чтобы в шоке не распахнуть глаза. Уже столько лет он не слышал этого голоса, думал, что забыл, что никогда больше не услышит, но судьба, видимо, решила иначе. В этот момент он даже решил, что и правда мёртв, потому что Вэй Усянь живым быть точно не может.       — Мадам Юй не разрешает мне приходить к тебе, но как я могу бросить тебя одного? Вдруг ты очнёшься, а меня не будет рядом? — Цзян Чэн буквально почувствовал, что тот надулся.       Желание открыть глаза стало почти невыносимым. Но это так страшно.       — Ты даже во сне хмуришься, — послышался лёгкий смешок, — Просыпайся, Цзян Чэн. Я хочу снова увидеть твой недовольный взгляд. ***       В первые секунды Ваньинь не узнал его. Вэй Усянь выглядел молодо, слишком молодо, ребёнок, и выглядел как раньше.       -…эй Ин… — в горле у него першило.       — Цзян Чэн! Ты очнулся! Настоящий Цзян! Стоило раньше принести семена лотосов, — Вэй Ин радостно расхохотался и кинулся обнимать его, придавливая собственным весом к кровати.       — Воды… — мальчик тут же отлепился от него и кинулся к кувшину, стоящему рядом. Налил полную пиалу и подал Цзян Чэну. — Что случилось?       — Ты не помнишь? Ты внезапно свалился с лихорадкой, три дня не приходил в себя. Напугал всех. — Усянь на мгновение замолчал, — Точно, надо сказать лекарям, что ты очнулся.       Он смерил брата внимательным взглядом, будто проверяя не собирается ли Цзян Чэн то ли снова впасть в забытье, то ли подскочить на тренировку, и начал пятиться, не сводя с него глаз.       — Оставайся здесь. Лежи. Тебе нельзя вставать, ты понял? — Вэй Усянь упёрся спиной в дверь, — А не то я пожалуюсь мадам Юй, слышишь? Дождись меня.       Цзян Чэн тяжело выдохнул, снова прикрыл глаза. Накрыл лицо рукой.       — Да понял я, понял. Иди уже.       Дверь захлопнулась. ***       Итак, — подумал Цзян Чэн, — он жив. Вэй Усянь, очевидно, тоже. И если верить его словам, то матушка, а следовательно и все остальные тоже здравствуют.       Он крепко зажмурился и с силой потёр глаза.       Во всё это сложно поверить. И страшно. Цзян Ваньинь уже давно свыкся с мыслью о том, что вся его семья мертва, и смог отпустить. Смог начать заново. Он растил Цзинь Лина, потом смотрел, как растут его дети и внуки; из членов клана Цзян он выбрал себе преемницу — девочку очень одарённую, одной с ним крови, пускай и из боковой ветви — и взял её к себе на обучение. Не все были рады его выбору, конечно, она ведь девочка, но Цзян Чэн быстро всех заткнул. В конце концов, у него появились друзья, Лань Сичэнь и Не Хуайсан. И хотя между этими двумя сначала царило напряжение, в будущем они смогли перешагнуть через это. И Цзян Чэн, наконец, был счастлив. Годы боли и ненависти прошли, уступив место относительному спокойствию.       А теперь он здесь. Получил, вроде как, второй шанс. Ошибки ещё не совершены, никто не умер, кто-то даже не родился. Кажется, отличный шанс всё исправить. Но что он может? И хочет ли? Ведь все эти ошибки, все эти события сделали его тем, кто он есть. И не то что бы он был недоволен. И он… Цзян Чэн устал. Устал бороться, устал быть главой, он устал от того, что всё зависит от него.       В конце концов, разве не заслужил он спокойной смерти?       Как он уже неоднократно убеждался, в этой жизни мало что происходит так, как он того хочет. ***       Целитель смотрел на него в лёгком недоумении.       — Молодой господин полностью поправился. В теле может ощущаться небольшая слабость, но это скоро пройдёт.       — Хорошо, — матушка стояла такая же величественная, как в воспоминаниях Цзян Чэна. Только теперь он не ощущал колющего чувства страха из-за её грозного взгляда и поджатых губ. Сейчас он видел, как беспокойство сменяется облегчением в её глазах, а тело немного расслабляется. Он всегда знал, что она его любит, но он был ребёнком и часто не замечал те редкие моменты, когда она немного отпускала себя и позволяла иным эмоциям, помимо недовольства и гнева, показать себя. Наверное, подумал Цзян Чэн с сожалением, Цзинь Лин чувствовал себя так же.       — Но, госпожа, похоже за время болезни у молодого господина сформировалось Золотое ядро. Я бы даже сказал, что именно его формирование, спровоцировало лихорадку.       Женщина недоверчиво взглянула на целителя, подошла к постели сына и положив руку ему на плечо, потянулась своей энергией к его.       — С ядром всё впорядке.       — Да, госпожа. Просто это странно, я впервые сталкиваюсь с таким. Но ядро крепкое, думаю, молодой господин скоро сможет приступить к тренировкам.       Женщина молча кивнула. Цзян Чэн задумался. В прошлой жизни он сформировал Золотое ядро, когда ему было тринадцать лет, наверное сейчас ему примерно столько же. Только, кажется, Вэй Усянь выглядел немного младше. Впрочем, это не так уж и важно.       Через некоторое время лекарь ушёл, оставив несколько склянок с лекарствами. Юй Цзыюань ненадолго задержалась около его постели. Она мгновения вглядывалась в лицо Цзян Чэна, затем положила руку ему на плечо и застыла, неуверенная в собственных действиях. Тогда Цзян Чэн накрыл её руку своей. Ему показалось, что женщина не ожидала от него подобных действий; она сжала его плечо и немного поспешно отошла к двери, бросив напоследок:       — Твои тренировки начнутся через два дня.       Когда она ушла, Цзян Чэн устало откинулся на подушки. Все эти события окончательно вымотали его. Он не до конца осознавал это, но неожиданная встреча с давно погибшими родственниками повергла его в шок. Из всей своей семьи он уже успел увидеться с матушкой и Вэй Усянем, цзе-цзе как и Вэй Ину приходить пока запретили, хотя последний бессовестно нарушал запрет, а отец по словам матушки «так занят делами ордена, что не может проведать собственного сына».       Цзян Чэн сделал глубокий вздох и незаметно для себя провалился в сон. Он будет разбираться со всем завтра. ***       Стоя перед зеркалом, Цзян Чэн внимательно осматривал себя.       Он чувствовал себя странно. Худощавое мальчишеское тело, как будто и не его вовсе, по-детски пухлые щёки, глаза в пол лица. Оказывается, он выглядел забавно в детстве. Цзян Чэн зарылся пальцами в распущенные волосы, потянул. Действие отозвалось лёгкой болью. Ваньинь выдохнул. Не спит.       Никогда в жизни он не одевался настолько медленно. Он внимательно осматривал свою одежду, тело, надеясь заметить, он сам не знал, что. Всё выглядело до боли настоящим. Даже колокольчик духа, отозвался лёгким звоном, когда он потянулся к нему своей ци.       Полностью одетый, он всё ещё стоял перед зеркалом. Волосы были убраны в пучок, потому что он помнил, что в детстве делал только его. Он огладил ладонями ханьфу. Без меча и Цзыдяня Цзян Чэн чувствовал себя неуютно, будто без одежды. Он сделал шаг и нерешительно замер, положив руку на дверь. Как бы не хотелось ему остаться в комнате, притворившись, что всё нормально, это непозволительная роскошь для него. Поэтому, отринув сомнения, Цзян Ваньинь распахнул дверь и перешагнул порог. ***       Это было похоже на ожившее воспоминание. Смутные образы из детства вдруг ожили, обрели глубину и наполнились цветом. Звуки и запахи, одновременно привычные и нет, обрушились на него в одно мгновение. Косые рассветные лучи золотили пруды; в воздухе ощущалась прохлада; от воды поднималась лёгкая туманная дымка. Будучи главой ордена, Цзян Ваньинь привык вставать в синий час восхода, и в новом — или старом? — теле эта привычка осталась, хотя он был бы не против поспать подольше — слабость в теле всё ещё присутствовала.       Он шёл без цели. Просто осматривал резиденцию такой, какой она была до сожжения. Встреченные слуги с удивлением здоровались с ним, убегая по своим делам. В отличие от них, Цзян Чэн не знал, чем заняться. Раньше с самого утра он занимался делами ордена и иногда следил за тренировкой адептов. Что делать сейчас, к некоторому своему сожалению, он даже не представлял.       Подумав, Цзян Чэн решил пойти к озёрам. Он любил находиться здесь. Спокойный шёпот воды и шелест тростника всегда успокаивали. Его помощники, узнавшие о том, что он ходит сюда, предложили построить здесь беседку, но Цзян Чэн отказался. Ему казалось, что это может разрушить чувство единения с природой.       Сейчас Цзян Чэн стоял на берегу и смотрел, как над верхушками деревьев на противоположном берегу поднимается солнце. Его золотые лучи бликами отражались на озёрной глади. Озеро будто полыхало.       Ваньинь судорожно выдохнул. В груди нестерпимо потянуло, сердце сжалось. В это мгновение произошло то, что непомерно удивило его. Сжав ткань ханьфу на груди в руке, он согнулся пополам и заплакал так, как, казалось, не плакал уже очень, очень давно. Вся усталость, отчаяние и безысходность выходила с этими слезами.       В какой-то момент он рухнул на землю, прислонившись к дереву, стоявшему на берегу, обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. Он не знал, сколько уже просидел вот так. Цзян Ваньинь корил себя за минуту слабости, недостойную главы ордена, но не мог не признать, что стало немного легче. Теперь он мог думать яснее. Пускай ему и не нравилось проявлять слабость, такие моменты помогали ему не свихнуться.       Подняв голову, Цзян Чэн посмотрел на небо. Солнце полностью вышло из-за макушек деревьев; ему тоже пора было идти. Насколько помнил Цзян Чэн, глава ордена, Цзян Фэнмянь, вставал в шесть утра, в восемь был завтрак для всей семьи, хотя младшие предпочитали поспать подольше и позавтракать отдельно. Пускай отец и матушка не любили друг друга, трапезничали они всегда вместе, отдавая дань уважения супругу. Если пойдёт сейчас, Цзян Чэн успеет на завтрак. Было интересно увидеть их снова. Он всё ещё до конца не верил в происходящее, казалось, что всё это сон, который через мгновение закончится. Он не был уверен, хочет этого или нет.       Отряхнув ханьфу, Цзян Чэн подошёл к озеру, зачерпнул ладонями воду и ополоснул лицо. Затем прогнал по телу ци, чтобы лицо не было опухшим от слёз. Энергия двигалась не размеренно, как он привык, а бурным потоком, плохо поддающаяся контролю. Это от того, что Золотое ядро только сформировалось. Чтобы усмирить ци придётся приложить некоторую долю усилий, но Цзян Ваньинь был опытным заклинателем, пусть даже и в детском теле, так что это не займёт много времени.       Приведя себя в порядок, Цзян Чэн побрёл обратно в Пристань Лотоса, мысленно готовясь к встрече с семьёй.