Труба. Добывающий нектар

Мирон хотел жить. Причем жить хорошо и, желательно, весело. Поэтому сплавлялся по рекам, ходил в горы, пел песни у костра, соблазнял молоденьких туристок и зарабатывал на этом деньги. Попасть на планету с первобытным уровнем жизни в его планы не входило. Помыкавшись вокруг разбитого корабля с месяц и порядком одичав, он собрал в рюкзак все самое необходимое и пошел искать хоть какую-то компанию. Кто ищет, тот всегда найдет. Потеряв счет дням и большую часть скарба, он вышел к широкой реке, как оказалось, даже судоходной. Кривобокий плот подобрал его с маленького островка, куда доплыть Мирон смог, а вот вернуться на берег уже нет. От долгой голодовки сил совершенно не осталось. Кочевники, — так представились эти странные существа, — накормили его рыбой и напоили каким-то сиропом, от которого все тело пошло сыпью. Сыпь прошла, как только он разделся до гола и прикрыл срам двумя кусками кожи, а вот то, что рассказали уродцы, не порадовало. Планета, отрицающая технологии — это звучало совершенно пессимистично. Немного оклемавшись, Мирон помог построить новый плот, больше и легче в управлении, на котором они прошли всю реку до самого моря, а потом вернулись обратно на педально-лопастном ходу, причаливая у каждого разрушенного поселка и города. Опытным путем выяснил, что вся местность чем-то заражена, каждое прикосновение к найденным предметам вызывало раздражение и боль. Нектар снимал все проявления, но его трудно добыть. Приходилось уходить далеко от берега по джунглям, разыскивая нужные цветы. Чаще всего попадались небольшие, размером с ведро. Нектара в них было мало, лечил он плохо, но лучше, чем ничего. Самый лучший нектар можно было нацедить из огромных, в полтора человеческих роста, цветов с яркими бутонами, да еще и сладкой пыльцы набрать, если правильно обращаться с этими ненормальными растениями. Найденный в развалинах армированные шланги отлично подходили для откачки, если бы не одно «но», пройдя по такому шлангу нектар становился мутной бурдой, бесполезной для лечения. Местные знали подходящую лиану, способную заменить шланг, но, чтобы ее использовать, требовалось удалить ядовитую слизистую середину. Никто не хотел травиться. Приспосабливались то так, то этак, чаще всего пробивая боковину цветка и вычерпывая нектар через дыру. Не лучший способ. Нектар оставался чистым и долго не портился, даже лечил, но от него сильно болела голова. Будто цветок мстил за свое повреждение. Уже как следует покатавшись по реке, Мирон с товарищами встретил еще несколько таких же потерпевших крушение, как и он. Один из них, радонианец Рово, показал новый способ добычи нектара. Он одевался в толстые облегающие штаны, смазанные соком местного молочая, забирался в цветок, освобождал от пыльцы тычинки и позволял им елозить по одежде, постепенно притаптывая одну за другой. Все это время черпал нектар, а когда пестик присасывался к ширинке, скручивал ему верхнюю часть и выбирался наружу. Этот нектар не вызывал головной боли и лечил лучше всего. Когда кочевники первый раз наткнулись на плантацию цветов, те были еще маленькими. Место запомнили и возвращались раз или два, наблюдая за их ростом. Плоская тварь подстерегла Мирона в воде, когда он решил подстрелить немного рыбы из самодельного ружья. К тому времени он уже понял, как защитить себя от неприятных последствий при контакте с разными предметами, и собирал по развалинам все, что пощадило тление. Их новый плот (уже третий по счету) был оснащен винтами и удобным рулем, множество разных приспособлений облегчали жизнь, но ни одно из них не умело лечить. Нектар оставался единственным лекарством. Укушенная нога распухла, поднялась температура, и Мирон был готов пойти на корм рыбам, когда кто-то вспомнил о маленькой плантации цветов. Первые три дня, пока ему было совсем плохо, кто-нибудь один находился рядом, отгонял прибегающую на запах крови живность, поливал пробитый цветок, черпал набирающийся нектар. Потом Мирону стало лучше, он вновь смог ходить, а не только ползать и орать от боли. Даже ворованный через дырку в цветке нектар приносил пользу, хоть и делал это крайне медленно. При малейшей нагрузке рана открывалась и начинала кровоточить, хорошо хоть не гнить, укусили его прилично. Кочевники, словно перелетные птицы, «обклевав» все фрукты в округе, «поднялись на крыло» и «полетели» искать новую добычу, пообещав Мирону вернуться. По прошлому опыту Мирон знал, что никаких сроков тут ставить нельзя. Вернутся и вернутся. Может через неделю, может через месяц; большой компанией, или несколько выживших; на плоту с добычей или берегом пешком. В любом случае он был намерен ждать возле цветка пока нога не заживет окончательно. Он погрузился в выживание, отбросив другие мысли: ходил за фруктами, благо они спели тут круглый год, ставил силки на мелких животных, приходивших к водопою, тренировался метать орехи, почти единственное свое оружие. Нож не в счет. Нож Мирон любил, берег, и никогда бы не метнул в животное, боясь, что то утащит его в агонии и потеряет в джунглях. Нож символизировал другой мир, цивилизацию. Нож помогал прорезать дырку в чашечке цветка, потому что лезть внутрь Мирон не собирался. Появление Холли с местными мутантами получилось эпичным. Мирон услышал, что кто-то приближается и затаился в шалаше, много противников ему не победить, лучше спрятаться. Шалаш стоял в кустах и в глаза не бросался, он сам нашел его случайно. Похоже было, что хозяин строил его с любовью и тщательностью педантичного существа. Внутри имелся запас ореховых снарядов и нехитрая местная утварь, а также металлический котелок. Котелок поразил больше всего. Мирон еще ни разу не встречал «предметы», как мутанты называли все, что когда-то не росло самостоятельно, вне древних городов. Котелок же вообще выглядел новым, будто выкованным молотком, с наглухо припаянной ручкой. Еще не видя противника, Мирон метнул орех и попал! Правда, в то же мгновение с дерева на него свалился не то гуманоид, не то зверь, и принялся лупить его хлыстами, в итоге оказавшимися частью его рук. Драка получилась короткой, но интенсивной. В итоге Мирон чуть не потерял сознание от боли и рухнул под весом противника, здорово приложившись головой. Холли напомнила, что кроме джунглей, жуков и развалин есть другой мир. Тот, где прогресс служит человеку, а не оставляет на теле пятна ожогов. По идее Холли должна была быть ему рада, но получилось наоборот. Она держалась ближе к пришедшим с нею мутантам, смотрела осуждающе и обвинила его во всех грехах еще до того, как он что-то сделал. Ну разбирали они старые корабли, что в этом такого? Внутри много полезного, а взлететь они больше никогда не взлетят. Чего кипишиться? Рассказ про симбиоз и оплодотворение стал откровением. Теперь все встало на свои места. Чтобы получить качественный нектар надо было обмануть цветок. Или позволить ему трахнуть себя по-настоящему. От одной мысли начинало мутить и поджималось очко. Мирон был уверен, что от страха, но еще немного от предвкушения. Настоящего секса у него не было с момента аварии. Местные интереса не вызывали, да и вообще, обстановка не способствовала. Судя по поведению ее двуногих, местные красоты не возбуждали только Мирона. Холли и компания этим не страдали. Неприметная серая мышка, издалека наблюдавшая за ним влюбленным взглядом, здорово изменилась. Может Мирон и тряхнул бы стариной, пустив в ход свое очарование, но мешала боль. Нектар не давал ране загнить, но и заживать до конца она не спешила. Плюс постоянно болела голова. Все же нектар он добывал совершенно неправильно. Сообщение, что Мирону придется оплодотворять раненый им цветок, повергло в шок. Конечно, он отказался! Это надо же до такого додуматься, что он, настоящий мужчина и натурал, будет совокупляться с растением! А потом согласился. Боль так умело уговаривает на любые безумства и учит находить компромиссы. И вот он стоит в кустах, пытаясь подрочить, а организм делает вид, что этой функции в нем нет и никогда не было. — Что за черт?! — Я сразу сказал, что ничего не выйдет, — материализовался рядом Реквик. — На вашей планете не только техника перестает работать?! — с отчаяньем указал Мирон на вялый член. Реквик посмотрел на него недоуменно, почесал плечо, опустил взгляд на расстегнутые шорты, в которых ходил Мирон, и наконец понял, о чем тот. — Это все цветок. Пойдем, он ждет только тебя. — Нет. Мне не так уж больно, видишь, я даже стою. И хожу, — он шагнул, попал на неровность, ойкнул и побледнел от прострелившей боли. — Идем. Если ты не поторопишься, кто-нибудь оплодотворит второй цветок, и ты останешься без лекарства. — Разгони всех, — утирая пот со лба, поморщился Мирон. Дома с такой пустяковой раной регенератор разобрался бы в считанные минуты, а тут он мучается уже черт знает сколько. Хотя, дома его никто не укусил бы! Ковыляя к злосчастному красному цветку, Мирон увидел, что желтый занят. Реквик шел рядом, Зуи сидел у костра, Линкан сидел на лепестке, раздвинув ноги, значит внутри… Холли. Черт. Первым желанием было пойти и посмотреть, что с ней происходит, но тут ветер донес ее слова и стоны, вопросы отпали сами собой. Бабам хорошо, у них природой все предусмотрено для таких цветочков, а вот как быть мужчинам? Еще несколько болезненных шагов и они достигли того самого цветка, нектар с которого Мирон цедил уже много дней. Выглядело растение… не очень. Бутон скособочился на раненую сторону, тычинки с подтаявшей и слипшейся пыльцой, сдобренной жуками, торчали наружу, пестик вялым зеленым языком лежал на нижнем лепестке, изредка открывая и закрывая отверстие на плоском конце, будто рыба, выброшенная на берег. — Что от него так воняет? — скривился Мирон. — Ты его испортил. Нельзя пробивать в цветах дыру, надо черпать нектар как положено, забравшись внутрь. — Ничего у нас не получится. У меня не стоит, у него тоже не стоит, — потыкал пальцем вялый пестик Мирон. — Может его полить? — Он полит, лезь внутрь, — бесцеремонно подтолкнул его в спину Реквик. Кряхтя и охая, Мирон аккуратно взобрался по широким листьям, как по пандусу, к входу в цветок, наступил на нижний лепесток рядом с пестиком, поморщился от дыхнувшей изнутри вони. — Он уже протух. — Ты сам сделал его таким. Лезь. — Я не смогу, мне больно. Реквик посмотрел на него, едва заметно вздохнул и свистнул. Вразвалочку подошел Зуи, хрустнул суставами, разминаясь. — Не, я сам, сам, — затоптался Мирон. — Штаны сними, легче будет, — разглядывая кончик плети, выглядывающей и прячущейся в ладонь, посоветовал Зуи. — Чертова планета, чертовы цветы, вертел я такое лечение… — забухтел Мирон, стягивая шорты и тут же прикрываясь ими. — Мешать будут, — оскалился в улыбке Зуи и ловко выдернул шорты из Мироновых рук. Мирон смачно выругался, балансируя на шатком листе, зло посмотрел из-под бровей и спрятал хозяйство в ладонь. Зад тоже хотелось прикрыть, но нечем, да и не дадут, паразиты. С тоской окинув взглядом пейзаж, будто прощался с жизнью, Мирон повернулся лицом к цветку и объявил, что готов. Двуногие придержали тычинки и растянули в стороны лепестки. Укушенная нога делала каждое движение подвигом. Мирон неуклюже полез внутрь. Если собиратели легко скрывались в цветке с головой, то Мирону было по грудь. К тому же цветок был кособокий и стоять в нем ровно не получалось. Зуи куда-то смылся, а Реквик принялся обрывать пыльцу с тычинок. — Они не шевелятся, — покосился на обвисшие тычинки Мирон. — Зашевелятся, возьми их в кулак, — запихнул последнюю пыльцу в корзинку Реквик. — Я не буду дрочить цветку! — Он должен тебя почувствовать. — Я в нем стою! Пусть так чувствует. Отставив корзинку в сторону, Реквик схватил тычинки и хлестнул ими Мирона по груди. Удар вышел слабым, но тычинкам и этого хватило. Они зашевелились, потянулись к человеческому теплу, обвили руки, поелозили по груди и начали спускаться вниз. Мирон наблюдал, как они двигаются, свиваются между собой, раскручиваются обратно, ластятся к впалому животу, и все больше напрягался. Ни о каком возбуждении речь не шла, в обморок не упасть бы. — А если я не смогу кончить? — невольно поджимаясь и уходя от прикосновений, проблеял Мирон. — Сможешь. Это же цветок, он умеет добиться своего, — зевнул Реквик и спрыгнул на землю. — Работай. И не вздумай пить нектар, он уже негодный. — Спасибо за предупреждение, — пробурчал Мирон и двумя пальцами брезгливо отстранил пару свившихся тычинок, настойчиво ползущих к члену. Отвлекшись на одни тычинки, Мирон проворонил другие, коварно подобравшиеся сзади. Тонкие кончики ввинтились в поджатый анус, Мирон дернулся и тихо взвизгнул совершенно несолидно, почти по-девичьи тонко, распахнул глаза, да так и замер, не моргая. Из кустов выбралась Холли, запрыгнула на лист, похлопала Мирона по щеке и растерянно обернулась. — Реквик, а что с ним? — Это цветок. Если с телом надо сделать что-нибудь болезненное, он применяет… — Анестезию, — поняла девушка. — И долго он так простоит? — Сколько нужно, — пожал плечами Реквик и прикрыл Мирону веки, чтобы глаза не сохли.

***

Мирон знал, что лезть в дурацкий цветок — плохая затея. Ноги по щиколотку влипли в вязкий нектар, в больной ноге нещадно дергало, раны опять открылись, выступила кровь. Дурацкие тычинки не шевелились, пока Реквик не приложил руку. Освобожденные от пыльцы, тычинки вяло обследовали вверенное им тело, будто не до конца веря, что счастье вот оно, рядом. Стоит. Трясется. Первое вторжение он проворонил, хоть и собирался четко зафиксировать в сознании момент своего падения. В зад Мирона никогда не ебали, ни игрушкой, ни пальцем. Целка на все сто. И тут какие-то растения. Бр-р. Зад тянуло и все больше пекло. Возня в животе вызывала резь, и Мирон приготовился бежать, когда понял, что потерял возможность двигаться. Одновременно прошла и боль. Давно он не чувствовал себя настолько хорошо. С самой аварии не проходило и дня, чтобы он не получал какую-нибудь травму. А тут — ничего не болит. Кайф. Если бы он мог заметить, его сознание отключилось вместе с болью, но находясь под общим наркозом, человек не осознает временного небытия, а вот когда наркоз проходит… Первым он ощутил член. Его сосали, упруго и напряженно, чуть болезненно внутри, у основания, под самыми яйцами. Еще не достигнув оргазма, тело трепетало от наслаждения, зарождающегося где-то в мозгу. Приятно было не только между ног, приятно было везде. До мурашек по всему телу и покалывания в пальцах. Мирон скакал на волнах блаженства, дергая бедрами вперед-назад, переживая самый потрясающий секс в своей жизни. А потом в голове грохнул салют, и мир надолго потерял реальные очертания. — Мирон, просыпайся. — Кто-то тихонько потряс его за плечо и приложил к губам тыквянку. Судорожно выглотав сладковатую воду, Мирон сел и открыл глаза. — А чего так темно? — Ночь уже. Цветок тебя до вечера не отпускал. Мы уже начали волноваться. — Убедившись, что Мирон в порядке, Холли помешала в костре и подкинула ветку. Кора вспыхивала мелкими искрами и потрескивала, корчась в пламени. — Ниху… чего себе, — выдохнул Мирон и опасливо посмотрел вниз, будто боялся увидеть вместо члена огрызок вроде сточенного карандаша. Но вместо этого увидел то, чего никак не ожидал: — Нога зажила. — Угу, — кивнула Холли и поправила котелок, сползший чуть набок. Булькала вода, ароматно пахло кашей, шебуршились вездесущие жуки, покрикивала ночная птица, но Мирон не замечал ничего этого, он удивленно рассматривал и гладил совершенно зарубцевавшийся укус. Только розовый след остался на загорелой коже. — Реквик думал, что цветок слишком старый и больной, не сможет лечить, а он только и ждал, пока ты в него залезешь. — А почему мы у реки? — Ты оплодотворил цветок, теперь он призывает еду, чтобы вырастить семена. Нам там находиться опасно, поэтому ушли. Реквик уже место под новый цветок начал расчищать. — Я еще не готов стать папой, — смущенно хрюкнул Мирон и потер подбородок. — Стоп, куда делась борода? И… — не закончил он фразу, ощупывая руки и ноги. — Цветок посчитал тебя слишком волосатым и подравнял под местных, переварив все лишнее, — улыбнулась Холли. — Волосы только на голове, — пощупал совсем не голову Мирон. — Исключительно, — смущенно кивнула Холли. — Ты меня рассматривала? — Помогала вынимать из цветка и нести. Ты слишком тяжелый для двуногих. — О, — протянул Мирон и отвернулся. Всякое воспоминание о цветке отдавалось приятным томлением в паху. Надо было отвлечься, а то вдруг Холли решит, что это он на нее так реагирует. Плеснула вода, качнулись кусты, к костру вышли собиратели с полными сетками. С дерева бесшумно спустился Зуи, положил на землю связку растрепанных птичек, посмотрел на Мирона и сел между ним и Холли. — А когда за тобой приплыть должны? — аккуратно отрывая голову одной из птичек, поинтересовался древесный у Мирона. — Во спросил. Не знаю, — напряженно поглядывая на процесс потрошения, пожал плечами мужчина. — Скоро. — Хорошо, а то мы завтра уходим. Во внезапно наступившей тишине где-то далеко раздался вскрик и плеск. Речные хищники вышли на охоту.