сОн

***

Моя жизнь – это череда депрессий и слепоты. Я счастлив лишь тогда, когда мой разум затуманен идеей или эмоцией. Но, этот эффект проходит так же быстро, как и наступил, а ломка остаётся. И ломает меня не хуже, чем после опиумного дурмана. Эта горечь послевкусия не даёт покоя. Время идёт, люди в моей жизни появляются и исчезают, и чувствую я себя, как статуя Ильича, которую чистят от голубиного помёта через длительные промежутки времени. И что из этого выходит? Статуя трескается без реставрации, её гранит рассыпается под стригущими порывами ветра, а временно отполированная поверхность отдаёт запашком говнеца. Во времена инквизиции людей мучили на дыбе и надевали на их ноги испанские сапожки. В Китае людей сажали на бамбук, который за несколько дней уже торчал сквозь отверстие рта. В нацистской Германии вонзали раскалённые иглы под ногти и травили в газовых камерах. Меня же ранило твёрдое ощущение никчёмности своего существования. В такую пору в голову прокрадываются мысли о суициде. Съесть горсть таблеток и запить всё алкоголем. Наполнить ванну водой, погрузится в неё, так чтобы на пол вылились целые потоки и перерезать себе ладонную поверхность запястий до самых сухожилий. Затопить соседей. Пускай они разгневанно вызовут кого-нибудь из органов, пускай вышибут дверь, матерясь, начнут рыскать по комнатам. И найдут мой распухший труп. Залезть на крышу многоэтажки, где твоя квартира, и спрыгнуть, поддаться ускорению свободного падения и, в последние моменты жизни, на долю секунды заметить комнату, охваченную огнём. Твои книжные шкафы со всей маленькой библиотекой, постель с мятым бельём, пыльный журнальный столик, заваленный стопками бумажных листков и ноутбук, который уже расплавился наполовину. К чёрту эту комнату! Этажи мелькают один за другим, мне наплевать на всё. Вот он – заветный «шмяк!» и небытие. Мой заказ несли подозрительно долго. Генерал с внучкой успели съесть по пирожному, точнее, девочка налопалась, а дед выпил свой кофе и, сложив ладони в замок, созерцал оживлённую улицу. Как удивительно медленно тянется время в ожидании. Оно похоже на текучий каучук из южноамериканского дерева. Ты хватаешь его руками, он плавно просачивается сквозь пальцы, капает на землю. Время неумолимо, его нельзя остановить. Заканчивается оно для тебя вместе с этим липким соком. И ты склеиваешь ласты. Стоп, суицидальность! Я чувствую запах горячей сдобы. Кекс с пылу с жару. Мне, определённо, нравится эта кофейня. Такие кексы обычно делают с характерной начинкой. Абрикосовый, яблочный или вишнёвый джем. Такой я ел лет десять назад в школьной столовой. Вкус детства. Такой кекс несравним со штампованной фабричной дрянью в пластиковой упаковке. От такого не будет за версту нести низкосортным коньяком, который кондитеры любят добавлять на производстве. Он идеален. Его тесто шикарно по своей структуре, слеплено руками повара, который любит свой труд. Он тает во рту. В нём достаточно джема. Джем распределён равномерно. Я поедаю его, отхватывая с каждым укусом огромные куски, я забыл про чай. Чай только испортит ощущения. Чай – это фикция, он лишён всей той заботы, которую вносит человек, создавая своё детище. Большие плантации, почти что рабский труд, толпы людей, которые грязными руками обрывают чайные листья. Они работаю за копейки. Они ненавидят свой мир. Палящее солнце. Вереницы бедных индусов, идущих с плетёными корзинами за плечами. Остров Цейлон. Я ясно вижу его перед глазами. Я отхлебнул чай. Неплохо. Ощущения лучше тех, которые я ожидал. Пробарабанил пальцами по столу. Хм, А ведь на большее я сейчас не способен. Наташа стоит в стороне, её блеклый взгляд нагоняет тоску. А вы любите смотреть людям в глаза? Говорят, это зеркала души. Говорят, по ним можно прочитать человеческие эмоции. «Врать глазами» — это способность прирождённых лжецов. Глаза — это показатель твоего отношения к жизни. Оптимисты зрят на мир искорками, вызывают пламя в душах людей. Пессимисты гасят энтузиазм блеклостью. Реалисты сверлят скептицизмом, видят тебя насквозь, способны уличить в неправде. Оптимизм и пессимизм — это иллюзия. Она не даёт истинное видение, она искажает его. Я не люблю смотреть людям в глаза. Возможно, я псих? Возможно... В этом мире нормальный кажется безумцем. Чем я хуже? Теперь на меня пялились. Прожигали лоб узкими щёлками серых глаз. Я случайно лишь заметил, что генерал отвлёкся от созерцания внешнего шумного мира и сконцентрировал внимание на мне. Два огонька под густыми бровями. Взгляд, наводящий инстинктивный страх, обладающий ужасным свойством - аналитической составляющей. В данный момент я чувствовал, что каждая клетка моего тела систематизируется и отправляется в архив. Цвет волос - такой-то, форма лица - такая-то. Его внучонка облизывала пальцы, поглощая остатки крема. Я не мог больше находится в помещении с этим стариком. Начал неуверенно ёрзать на стуле, выстукивать чечётку каблуками туфель. Подозвал Наташу, запинающимся голосом попросил счёт, расплатился и направился к двери. Стоп! Вернулся, забрал сумку, подскользнулся на кафельном покрытии, но устоял и, буквально, выбежал на улицу. Мысли лихорадочно метались со стороны в сторону. Я ускоренно перебирал ногами по тротуару. Подальше отсюда, в спокойное место! Ах, Эти параноидальные идеи когда-нибудь погубят меня. Постепенно мой шаг стал замедлятся. Панический приступ уходил и мне даже стало весело от одной лишь мысли, как глупо выглядело моё поведение со стороны. Я огляделся. Знакомая улица - обшарпанные стены жилого пятиэтажного массива. Недалеко находился бар Дроздова. Уютное заведение, обитое деревом. На полу - паркет, на стенах - чёрно-белые фото различных пейзажей (Ваня когда-то увлекался фотографированием, ездил за границу в живописные края). Здесь поддерживалась чистота, свойственная операционной в хирургическом отделении. Удивительно, но Дроздов всегда был трезвым и прозрачным, как стёклышко. Подолгу около стойки никто не зависал, хозяин всех отправлял за столики. Когда кто-то выпивал перед ним целый стакан, бокал, рюмку алкогольной отравы, он морщил нос и кривился, словно ему к лицу пододвинули чан тухлых яиц. Лет пять назад всё было по-другому. Этот белокожий Джон Коффи позволял себе выпить малые дозы коньяка или вина перед открытием. Пол тогда был ещё покрыт линолеумом - протёртым, прожжённым сигаретными окурками в некоторых местах, испачкан засохшими пятнами пойла. Стены украшали прокуренные обои и на одной из них висел потрёпанный дротиками дартс. У барной стойки было несколько прикрученных стульев, а сверкающая лысина Ивана ещё не была повреждена пивной кружкой. Спокойный, ничего не предвещающий вечер. Осень, тротуар, заваленный пожелтевшими листьями, тощие голые деревья, нависающие над ним. Ваня уже успевший заправиться бокалом вина, лениво простаивал за стойкой, его покрасневшее лицо выражало удовольствие. В помещении находилось несколько завсегдатаев - вечно дремлющий бородатый дед, компания клерков турфирмы местного разлива и не просыхающий ВДВ-шник-афганец Тихомир, добротою своею вселяющий уют и теплоту душевную. В такие вечера, бывало, кто ещё заходил "перехватить по рюмашке" занюхать рукавом и закусить солёным огурцом. Впрочем, как и во всех остальных барах. Никакого различия. Тишина и покой. Перестукивание стеклянной посуды. Приглушённая музыка на фоне...