Want you to sing on my body

– Господин, – десяток покрытых золотой мантией голов почтительно склоняется, пока одна, чёрная, насильно удерживается у пола. Восседающий на троне Молодой Господин заинтересованного взгляда не сводит с пленника, лица не видит, но чувствует его ухмылку, едва не вслух простанывает, когда чужие длинные пальцы острыми когтями на кандалах символы выводят. – Слушаю, – хрипловато молвит Господин, накаляющийся жар в своём теле унимая оттянутыми одеждами. Он знает, что на Императора никто не посмеет взор поднять, пользуется этим, лаская детально изученное тело, как художник кистью ласкает девственно-чистое полотно. – Это маг, – несмело начинает один из подданных. – У него... на лице татуировки.. и руки чёрные.. – испуганно заканчивает, когда получает приказ поднять голову магу. – Но... – тушуется, но исполненяет волю Императора и лишь успевает взвизгнуть, – он опасен, Господин... Император губу закусывает, когда чужой язык показательно по клыкам проходится, чувствует укус на шее, где под кожей трепещет бунтующая кровеносная, служащая десертом пленному. Стон подавив, он приказывает подданным покинуть зал. Те смятения не демонстрируют, не перечат, глаз от пола не поднимая, уходят. Лишь один любопытный осмеливается за порогом оглянуться на звон цепей. Оглушительный вопль заглушает хлопок массивных врат. Императору совершенно не до происходящего за спиной мага, расположившегося по-хозяйски между разведенных ног его господина. Правителю восточных земель едва воздуха хватает на то, чтобы здраво мыслить, когда цепи овиваются послушными змеями вокруг горла и кистей, стягивают болезненно и одновременно нежно, чтобы крепких следов не оставить, а по приоткрытым губам влажный длинный язык проходится, прежде чем клыки добираются до нежной плоти и безжалостно рвут её. Император всем телом навстречу подаётся, пытается уничтожить дистанцию между телами, чужой жар со своим слить воедино, на что маг скалится, сам за талию притягивает. — Чонгук... — срывается с покрасневших кровоточащих уст, стоит магу заиграться, перестать себя контролировать. Чон только на Юнги сосредоточен до боли в жилах. У него магические потоки сбоят, искрят, с треском обрываются, иногда даже самовольничают: то, с чем медлит маг, исполняется, стоит чуть отвлечься на молящий взгляд нуждающегося Императора его чёрной душонки. Юнги бесспорно во власти Чонгука. Чонгук, очевидно, в плену Юнги. Стоит ему, скованному цепями, на себя Гука потянуть, как тот поведется, поддастся, всё, что он пожелает, сделает. Император пальцами скользит по щекам мага, поцелуями повторяет их путь, пока изнутри сгорает в тлеющих руках: у Чона вены под чёрными татуировками золотом горят, у Юнги бёдра смоляными ветвями увиты. Они, столкнувшись лбами, стоны делят на двоих, взгляд с глаз напротив не сводят, упиваются близостью, до которой опять вряд ли скоро дорвутся, слов лишних не говорят, лишь изредка шёпотом имена друг друга проговаривая. Юнги ослабевшие цепи с себя снимает, на пол с Чоном сползает, собственные одежды подстелив. Чёрную макушку, на своих коленях устроенную, поглаживает, целует, улыбки сдержать не может, когда чужая ладонь собственную сжимает, переплетая пальцы. Шебуршение за вратами отвлекает Императора. Он взгляд туда упирает, к происходящему прислушиваясь, и цокает, чонов смех сцеловывая. — Не жги моим людям глаза, — пытаясь сохранять серьезность, шепчет Юнги. — Я не разрешал смотреть на тебя, — проводя носом по внутренней стороне бедра, где его метки выведены, скалится маг.