Ромашковый венок

«Здравствуй, мама Плохие новости Герой погибнет В начале повести» Земфира — ЛКСС

I

Нет, Мир знал: ему нравятся парни. Но еще он знал, что с девушкой проще ужиться, особенно в России: он был прагматиком. Потом появился Макс, и жизнь начала расслаиваться… Сначала незаметно, потихоньку, а затем все больше, все масштабнее, все страшнее. И дело усложнялось тем, что Мир думал: он никогда не вляпается в это дерьмо. Не в отношения на расстоянии. И уж тем более не во влюбленность. И «намечтать» — это было не о нем. Он отрицал любые чувства. Оборонялся яростно. Он был несносным в дерьмовые дни. Он был язвительным в лучшие. И он не подпускал к себе. Теперь кажется: на то была причина. Он тушит сигарету и уже пять минут пялится в экран. Она сказала: Макса никогда не было. Она сделала ложью самое рискованное, на что он когда-либо соглашался. Она убила его. Она все уничтожила. А затем села на его могиле с заявлением: «Но мои чувства настоящие». Жизнь перестала слоиться — и обрела какую-то трагичную ясность. Как если бы с Мира содрали кожу. Он гасит экран, глядя на ее фотки, и низко опускает голову. Смех почти истерический. Пятый раз за последний час. Что она сделала? Зачем?

II

Но теперь они могут созвониться. Никаких тупых отмаз. «Здесь не ловит сеть», «Проблемы с динамиком», «Я люблю общаться лично» и Миром самое любимое «Ну потерпи немного». «Немного» — до встречи. Теперь он может с ней встретиться. Лицом к лицу. И в чем его проблема? Проблема в том, что, закрывая глаза перед сном, он год видел перед собой мальчишку в ромашковом венке. Мальчишку, который записывал ему голосовые — с другой интонацией, другим голосом. Мальчишку, который часами ездил на автобусах, до самой конечной, а потом писал: «Думаю, как добраться теперь домой». И смеялся. Чтобы затем надолго исчезнуть. Потому что, вообще-то, бо́льшую часть жизни ему было не смешно.

III

— Мы очень похожи, — говорит она, сжавшись перед Миром в кафе, и ковыряет чашку. У нее есть имя, которое не подходит — ему. А еще у нее есть все, что, скорее всего, подошло бы Миру, будь она честна с самого начала. Но он не хочет — ее имени, ее всю. Тщетно пытается себя убедить, что полюбил в ней душу. Это чертовски сложно, потому что она просто похожа. И притворялась целый год чужой душой, привязанной к чужому телу. У этой души — его фотки, его голос, его дурацкие смешливо-горькие четверостишья. Она украла его жизнь. Вручила Миру. Сделала соучастником чего-то, что он ощущает теперь как преступление. И он чувствует себя идиотом, когда она говорит: — Правда, так куда-то уехать я пробовала только один раз. И очень запаниковала. Не знаю, как он так ездит постоянно. Да еще и новыми маршрутами… Она вписала себя в его образ. В котором ей стало тесно. И Мир спрашивает себя: как, как он не видел? что все слоилось? Как он не понял? Что же он за дурак?