Ромашковый венок

I

Алла сидит в тесной кухоньке с сигаретой, задумчиво трогая фильтр большим пальцем. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Сыпется пепел. Она чертыхается, пытается навести порядок. Но вокруг полный бардак. — А я говорила, что баба. В самом начале, помнишь? Но меня сбило, что она посылает голосовые. Фотки-то ладно… А голос-то мальчишеский. Как она это делала?.. — Ну. Это были его голосовые. — Перезапись? — Я не хочу об этом знать.

II

Но он знает. Что Макса, человека, которым она притворялась, вообще-то, зовут Женя. Что он существует дальше, не подозревая, что переломал кому-то этим фактом позвоночник. Что у Жени есть сестра, ее лучшая подруга. Что Женина сестра пересылает ей все переписки, все голосовые. Со словами: «Он опять». Сестра волнуется, как волновался Мир. Женя — звезда эфира, главный объект обсуждения. Там. И здесь, у него, Мира, в руках, под надтреснутым экраном. Женя живет в этом блядском ктулхообразном городе, куда Мир переехал из-за него. Перед тем, как она испугалась и созналась. Чтобы не переехал. Или чтобы переехал и принял. Спасибо, что не исчезла. Не растворилась. Но как теперь ходить по этим улицам? Или как не ходить, как ему теперь вернуться назад, к себе? Мир не знает. Остается. Неясно зачем. Москва большая. В нее помещается все. И разбитые воздушные замки — больше прочего. Иначе почему у нее такая монструозная застройка и столько ничем не обоснованных пустот?