Family chat

      Вечер немного отложился. Ну, на пару часов. По очень простой причине, на самом деле – Сяо просто взял и уснул. При мысли о том, что совсем скоро ему придется рассказать Гань Юй обо всем том дерьме, с которым он жил так давно, и из-за которого отношения с сестрой с каждым годом становились все хуже, почему-то становилось страшно. Как-то по-другому страшно, не так, как всегда. В последнее время Сяо в целом был каким-то более эмоциональным, и он поражался тому, как за две недели такое могло с ним произойти. Привычные гулянки ушли на второй план, он не пил с друзьями уже довольно долго, и теперь приоритеты были немного другие. Но какие точно он сказать не мог. И вот, в состоянии этого непонятного страха, неосознанности и даже приятного в некоторой мере непонимания, он уснул, стараясь, возможно, сбежать от того, что сам же и инициировал.       Страх окутывал его и во сне, но по другому поводу. Все в последнее время казалось таким радужным, таким прекрасным, что слабо верилось, что это реально. А даже в те моменты, когда Сяо и позволял себе поверить в то, что всё неподдельное счастье, которое он испытал за это время – правда, а не выдумка его мозга, было страшно. Страшно за то, что это все закончится. Страшно за то, что не могут все проблемы у всех исчезнуть так быстро и легко, будто бы и не было ничего. Не могут ведь, верно?       В одиннадцать вечера он проснулся. Обнаружил совсем рядом Ифэра, сидящего на полу и облокотившегося на кровать с той стороны, с которой лежал Сяо. Он что-то читал, но в мыслях был туман, и Сяо даже не предал этому особого значения – спросит позже, ничего страшного, наверное. Поднимаясь с постели, он аккуратно провел рукой по светлым волосам своего возлюбленного, от чего последний вздрогнул и прошептал секундой после: «добрый вечер». Сяо кивнул, встал и вышел из комнаты, осознавая, что разговор с Гань Юй все равно будет неизбежным. В состоянии полного непонимания он дошел до ее комнаты. Все вокруг казалось нереальным, и Сяо вовсе не ощущал себя частью этого мира, когда стучался к ней. Вряд ли он смог бы после рассказать в подробностях, что случилось в этот вечер, если бы ему сказали. Но у него была странная, наверное даже неправильная по отношению к другим привычка – записывать важные разговоры на диктофон, потому что через некоторое время после них Сяо было сложно сказать, не приснилось ли ему это все. По той простой причине, что как бы он не кричал, ничего не менялось. И не верилось, что он вообще что-то сделал.       Дверь скрипнула. Из нее показалось Гань Юй, ещё более нервная и напуганная, чем Сяо. Это смешно – она даже не знала, что они будут обсуждать, но, кажется, чувствовала предстоящий пиздец. Сяо даже улыбнулся чуть-чуть. Она улыбнулась ему в ответ и прислонилась телом к дверному косяку.       – Я не хотела тебя будить, — тут же сказала она тихим голосом, и Сяо кивнул. Они помолчали пару минут, стоя прямо так. Сяо огляделся. Вся квартира была погружена во мрак, не было слышно ни одного шороха: только из-под двери кабинета Чжун Ли лилась полоска света и доносились какие-то звуки. Сяо ни разу там не был, но мужчина говорил, что он может заходить, если захочет.       – Зайдешь? — предложила Гань Юй, и Сяо кивнул. Она отошла от прохода и он скользнул внутрь высоким, худым силуэтом. Он ни разу не был у нее в комнате за все это время, так что с любопытством рассмотрел её. От Гань Юй тут было невероятно много: она успела украсить ее как следует. Напротив двери панорамное окно, чуть приоткрытое. Из-за лёгкого ветра голубой тюль чуть трепетал, лунный свет лился из окна. Кровать застелена, над ней горит голубая гирлянда в виде звёздочек; на дверцы шкафа наклеены в незатейливой композиции фотографии, постеры и открытки. На стуле у письменного стола лежит куча одежды, а на самой столешнице разбросана косметика. Ещё раз обведя комнату взглядом, Сяо заметил в углу кучу скомканных бумажек, а на кровати – старые, исписанные листочки с косметикой. Она волновалась. Она и сейчас нервничает. Он здесь не один в своем страхе и волнении, она его понимает, хоть и не знает, о чем они будут говорить. Эта мысль оказалось такой успокиавающей и далёкой одновременно, что дух захватывало.       – Садись, — сказала она чуть хриплым голосом. Быстро прокашлялась, опустилась на постель, отложила листы и похлопала на месте рядом с собой. Подвинулась чуть ближе к изголовью постели, и закинула на кровать ноги. Села в позе бабочки... Сяо считывал каждое движение, анализировал буквально все, что видел, но сам двигаться не спешил. Боялся. Мир все ещё не казался реальным. Он сглотнул и заставил себя сделать несколько шагов на ватных ногах да кровати. Тоже сел. Уже тяжело. Снова появилось секундное желание взять в руки лезвие, провести по бедру, лишь бы отвлечься от происходящего вокруг. Это самое секундное желание появлялось часто, по крайней мере, раньше, но редко когда во что-то выливалось. Ему не хватало силы воли сделать себе больно. Ему и без того, блять, каждый день было больно, и ещё больше боли не помогало, пиздеж это всё. Отвлекало, но не делало легче, как это должно быть.       – Я хотел... Поговорить с тобой, — начинает он наконец. Гань Юй нервно наматывает прядь волос на палец. «У нее распущены волосы» – подмечает Сяо. Прежнего непонятно как державшегося хвостика нет, она убрала челку яркой заколкой. Она всегда выглядит так, когда дома? Почему он ни разу это не видел? Почему из-за мудачьего поведения каких-то выродков он не знает даже таких очевидных мелочей о сестре? Они ведь жили вместе так долго, почему он даже не знает...       – Поговорить, — кивает Гань Юй, выбивая его из мыслей. Он даже благодарен ей за это.       – Про наших родителей, — говорит он и чувствует, насколько тяжёлым становится воздух в комнате. Или это хмурая Гань Юй так на него влияет? — и я хочу, чтобы ты меня выслушала. Знаю, ты их любишь и все дела, но в них и причина всего пиздеца.       – Ладно, — вздыхает Гань Юй, — но я люблю их, Сяо. Что бы ты не говорил, я их люблю. Я не понимаю, почему ты так плохо к ним относишься, правда.       – Я и хочу тебе это объяснить, — кивает Сяо. Голову резко пронзает вспышка боли, и он опускает вниз взгляд. — Просто... Надо собраться, вот и все.       Они молчат ещё пару секунд, но кажется, что прошло несколько часов. Гань Юй взволнована ещё сильнее. Сяо ощущает, как мерзко потеют ладони, и холодок из окна возвращает его в реальность. Глубокий вдох. Это нужно сделать.       – Они пили. Много. Когда тебя дома не было, — говорит он. Кажется, теперь слова начнут литься рекой. Стоит просто озвучить что-то одно, и остальное... Всплывет в памяти само. — Они старались для тебя, это правда, потому что ты была желанным ребенком и оправдывала каждую их надежду. А у меня так не получалось. Мне постоянно говорили, что я недостаточно хорош для них и недостаточно хорош для тебя. Они говорили, что не понимают, как с такой дочкой у них мог родиться настолько ужасный сын. Я тоже старался, но мне было пиздец обидно каждый раз. Стоило тебе сказать, что ты чего-то хочешь – ты это получала, а когда я просил о чем-то, то меня слали нахуй. У меня так дохуя хобби было в детстве, но ни из одного так нихуя и не получилось. Вот, реализовываюсь как алкаш, — он усмехнулся. Гань Юй слушает внимательно. — Первое время они просто срали меня постоянно. Сначала ты не видела, потому что была в садике. Потом в школе. Потом на дополнительных занятиях. А я же постоянно дома сидел, и нихуя не из-за того, что не хотел куда-то ходить – хотел пиздец как сильно, но по их мнению это пустая трата денег. Из меня же нихуя не получится, я «уебище ебаное», цитата... Даже отцом его называть не хочу. А потом они начали с мамой ругаться. Много. Ты тоже этого не видела. И помириться нормально они не могли, понятное дело, даже потрахаться не додумались банально – вместо этого выпивали вместе и как-то успокаивались. По отношению друг к другу. Весь гнев... Весь гнев, который у них был друг к другу, они вымещали на мне.       Гань Юй вздохнула. Она верит? Или нет? Сяо не знает, блять, он без малейшего понятия, но будь, что будет.       – Они меня били. Часто и сильно. У меня синяки один раз не сходили два месяца, и они сказали мне их прятать, потому что тогда я буду хоть чуть-чуть полезнее и получше. И если я буду их слушаться, то они будут меня больше любить, так что я молчал. А потом устал просто. Они всегда такими милыми были, когда ты рядом была, что я ненавидел тебя за то, что ты уходишь. Когда тебя не было, было хреново. Всегда. А потом алкоголь перестал помогать им мириться, но убрать из своей жизни его они уже не могли – решили разводиться, ты и сама помнишь. А когда разводятся, делят детей. Оба не хотели, чтобы кто-то, кроме них, воспитывал другого и в целом с ним виделся часто. И начали выбирать, с кем ты будешь жить. Про меня речь не шла особо даже. Ругались, ругались, тоже выпили... И стали ещё больше ругаться. Отец в маму кидал стаканы, она пыталась ему расцарапать лицо. Я смотрел тихо, потому что боялся, а потом заплакал случайно. Они услышали... И погром, бля, на меня перешёл. Соседи полицию вызывали, полиция у меня спросила, все ли хорошо... А я так заебался молчать. Очень заебался. Мне сказали, что все будет хорошо, что мне помогут, что лучше без мамы с папой, чем с такими, которые тебя обижают, и я им все рассказал. А потом... Ты знаешь. Это то, что я рассказал полиции, и то, из-за чего их лишили потом родительских прав. Меня и по психологам мотали, и по врачам, чтобы доказать, что я не пизжу. Это все наверняка в каких-то отчётах осталось, если ты мне не веришь. И потом, когда все закончилось, когда стало чуть легче... Ты просто меня возненавидела. Меня это тоже так взбесило. Мне так хуево было, блять, ужасно хуево, а ты... Ты...       – Ты не рассказывал мне этого, — Гань Юй сняла заколку с челки, и голубые пряди упали на лицо. Она отвернулась, сжала руки в кулаки, и что-то в ее голосе было не так, но Сяо не мог понять, что. Так она верит или нет?       – Ты не хотела меня слушать, — усмехается Сяо. Что-то влажное попадает в рот, и он, проводя рукой по лицу, понимает, что все это время плакал. — Я начинал пару раз, но ты злилась и ругалась, когда я что-то плохо про них говорил. Ты тогда тоже не отошла, наверное, сейчас я это понимаю, ты ведь по-другому на все смотрела...       – Блять, — выдает резко Гань Юй. На ее лице что-то блестит, и Сяо наблюдает за тем, как она начинает дрожать, как по ее подбородку скатывается влага и падает на одеяло между ее скрещенных ног. — блять, Сяо.       Она резко набрасывается на него: обнимает крепко-крепко, прижимается и плачет в его грудь, судорожно за что-то извиняясь. Сяо чувствует, как мятая футболка начинает промокать, и застывает на пару секунд. А после кладет руки на ее спину, аккуратно, стараясь не сделать больно, не сделать что-то не то, и она плачет ещё сильнее.       – Прости, прости, прости, прости, — различает он среди кучи всхлипов, — я дура, я такая дура, блять, Сяо, я ебаная дура, прости меня пожалуйста...       – Все нормально, — его голос дрожит так же сильно, как она. Сяо обнимает ее покрепче, потому что так надо, потому что он понимает, и мир вдруг становится реальнее. Гирлянда светит ярче, голубыми бликами отражаясь на волосах сестры, ветер ощущается совсем по-другому, и все правда становится живее.       Кажется, иногда его крики все же могут услышать.